Ариадна Валентиновна Борисова 
У звезд холодные пальцы

Земля удаганок – 2

Этническое фэнтези – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=23790624
«У звезд холодные пальцы»: Э; Москва; 2016
ISBN 978-5-699-83305-4
Аннотация

Олжуна похожа на маленького дикого зверька, ей с детства приходилось выживать, а поэтому она готова на бесчестные поступки. Попытки соблазнить Хорсуна, являющегося чужим мужем, жестокость, обман и клевета все же не приносят девушке счастья. А тем временем тучи сгущаются над когда-то мирной долиной. Страшный странник сеет зло, готовя передел земного мира. В воздухе все явственнее пахнет кровью, а с высоты небес наблюдают за ошибками и болью смертных древние равнодушные звезды…

Ариадна Борисова
У звезд холодные пальцы

© Борисова А., 2016
© Исаева О., 2016
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Всё знает эхо. Сказание третье

Домм первого вечера. Идущий впереди

В середине Голодного месяца драчливые ветра прежде срока пошатнули ледяные рога Быка Мороза, грозного мужа старухи Зимы. Вслед за первым рогом в Коновязь Времен почти сразу рухнул второй. Уходя раньше обычного, тающее чудовище взревело от обиды бесснежной вьюгой и насухо вылизало обнищавший наст. Лесные старики проснулись в берлогах, а земля почти вся уже черная. Люди заторопились к летним домам и пастбищам. Не переедешь на летники вовремя – скот потопчет сенокосные угодья возле зимних жилищ.
Еще в начале вскрытия рек Манихай пообещал жене проведать пастбище у озера Травянистого, починить стоящий там тордох. Обещать было не тяжко, но как теперь до дела донести, когда время ужалось впритык? Досада разбирала: помочь-то некому! Дома остались младший сын-калека Дьоллох и приемыши-недоростки – Атын с Илинэ.
С калымов, взятых за дочерей, семья разжилась шестью дойными коровами с приплодом, ездовым быком и табунком в двенадцать голов. Имели бы больше, однако случилось справить калым старшему сыну. Он, как и дочери, жил далеко. Поехал однажды в гости к сестре Нюкэне и женился на тамошней девке, осел примаком в чужом роду. Манихай злился: не бывало такого допрежь, чтобы мужи покидали родной кров. Сыновьям полагается привозить жен из других родов в отчий дом, вести хозяйство и ублажать отработавших свое родителей… Ан нет, все теперь не по заветам отцов!
– Много детей – плохо, мало – тоже плохо. Много скота – плохо, мало – еще хуже, – вздыхал Манихай, разговаривая со своей ленью, будто с живым существом. – Смирись, покорись, лучше труды, чем бедность…
Заведенная с утра Лахса едва рот раззявила, а ни слова сказать не успела: кликнув ребят, Манихай шмыгнул за дверь. Дорога перед быком словно сама поскакала вперед с горки на горку. Не прошло времени и полутора варок мяса, как за бугром показался двор над излучиной озера. С опаской глянул хозяин – ну как совсем развалился тордох? И от души отлегло: стоит, бедолажка!
Растянулся Манихай на лежанке, не снимая дохи, и немедленно захрапел. Лахсы здесь нет, некому жужжать над ухом, а дырья из стен никуда не сбегут, все равно приведется латать. Только б лень, отдохнув, отступила перед неминучей трудовой неволей…
Пока глава семейства хозяйничал во сне, ребята надрали в лесу кору для тордоха, загрузили сани дровяным сухостоем, чтобы не порожняком домой возвращаться. Быстро время бежит, если работа в охотку. Не заметили приближения вечера, починяя жилье. Лишь тут из дверей вылетел ошалелый Манихай со скособоченным от спешки ртом. Продрав заспанные глаза, оглядел чисто убранный двор, полные хвороста сани. Почесал всклокоченный затылок и вздохом-стоном огласил окрестности. Удивление, вину, благодарность, а пуще того – безмерное облегчение вместил в себя этот протяжный вздох.
– О-ох, молодцы! Не знал, что совсем взрослые вы у меня. Ну, стало быть, к дому!
Едва ли не втрое длиннее показался умаявшимся ребятам обратный путь. Волдыри на руках огнем возгорелись, по спинам прокатывалась знобкая дрожь. Манихай в прекрасном расположении духа восседал верхом на быке. Не понукал скотину и помощников не подгонял. Блаженно озираясь вокруг, любовался весенней землей и веселую песенку насвистывал на радость горному эху. Недаром говорят: человек саха, как примостится на бычьем хребте – певец!
А и было чем любоваться, отчего напевать! Почки верб распушились ярко-желтой пыльцой, на склонах холмов задымились ворошки подснежников, словно непутевые ветра в мелкие клочья изорвали здесь зазевавшуюся тучку. Однако подумалось, что нынче цветов взошло небогато. В прошлую-то весну сами холмы казались облаками из-за цыплячьего пуха бутонов. Плохую примету ворожит Молочный месяц. Видать, засушливым годом решил отомстить Бык Мороза торопкой весне.
Манихай решил размять кости неспешной ходьбой и слез с быка. Не мешало нагулять к ужину приятную усталость в теле и здоровое желание еды. Почему бы ребят не порадовать какой-нибудь историей? Заслужили! Вроде бы притомились и еле ступают, а глаза-то вон как порскают по сторонам, примечая весенние новости. Юным – что, с их рук водяные мозольки вместе с грязью слезают.
Языком трепать – не лопатой махать, а рассказчик Манихай неплохой, в отца Торула́са, умельца сказывать байки о ботурах да волшебниках. Отец, между прочим, и сам обладал волшебным подспорьем – имел духа-хранителя, бестелесного двойника. Может, об этом поведать ребятам?
– Ты, Дьоллох, просил рассказать о дедушке Торуласе, – начал Манихай, и дети придвинулись ближе. – Был он не простым человеком. Помнится, перед тем как ему с охоты вернуться, со двора доносился свист – любил отец насвистывать песенки себе под нос.
– Как ты, – засмеялся Дьоллох.
– Разве? – удивился Манихай. – Ну так вот, слушайте дальше. Матушка котелок к огню подвешивала и говорила: «Недалеко хозяин – мясу доспеть». Я возражал: «Явился уже», торопился дверь отворить, а во дворе пусто. Матушка, бывало, лишь улыбнется хитро. А только сготовится мясо – отец тут как тут. Заходит, весь увешанный зайцами, большой и белый, точно ходячий сугроб!
– Это дед свист вперед гонцом отправлял? А как?
– Не спеши, Дьоллох. – Манихай отогнал от себя видение жарко дымящегося мяса, сглотнул слюнки. – Скоро ложка мелькает в руках голодного, а добрая история горячки не любит… Мне тогда, как и тебе, шибко хотелось выведать, как свист отца опережает. А матушка брови хмурила за его спиной: помалкивай! Я и молчал поначалу. Но любопытство хуже гнуса зудело, сил недостало терпеть. Принудил я матушку открыть секрет. «Первым знаки подает Идущий впереди», – обмолвилась она. Оглянулась сторожко и строго-настрого предупредила: «Никому не проболтайся, не то братец обидится и покинет нашего старика!»
– Что за братец?
– Ну, теперь-то можно сказать. Незримый дух, данный человеку богами для отвода несчастий. Не просто понять, друг он или стражник, хозяин или слуга… Позже матушка уверяла: по всему сдается, что боги тут ни при чем. Это-де и впрямь братец-близнец, застрявший между мирами. А жить-то любому охота, потому нерожденный приходит к земному брату на выручку и помощью этой живет. Впереди идет потому, что боится на Орто ненароком увязнуть душою, оставить свое одинокое тело в ином бытии.
– Совсем-совсем не видно его?
– Насколько известно, двойник может показаться во плоти в злую пору.
– Брату или другому?
– Э-э, так и будете вопросы задавать? Рассказать не успею до дому, – рассердился Манихай.
С укором толкая друг друга локтями, ребята примолкли.
– Чего с отцом ни приключалось – все как с ящерки хвост, сойдет скверное, и жив-здоров. Дрался на войне с гилэтами – ни царапинки не получил. Попал к барлорам в полон – ускользнуть изловчился. Заблудил волчий ветер, от которого никто не уходит! Было еще, лодка в бурю перевернулась на середине реки, и все, кто в ней сидел, потонули, а отец вдруг мель ногами достал. Словно по мосткам развернутым на берег вышел пешком. Потом люди проверили – не оказалось там никакой мели. Не зря молва толкует о тех, кто отмечен подарком богов: «Этот трижды сгинет и трижды воскреснет!»
– Разве так можно – умереть и ожить?
Манихай отмахнулся, продолжил дальше:
– А как-то, помню, побился отец об заклад, что из любых пут освободится. В лесу привязали его спорщики к дереву. Сами домой вернулись, уселись за стол. Обсасывая гусиные лопатки, гадали на косточках: развяжется ли до ночи? И тут человек зашел в низко надвинутой шапке, молвил с обидой: «Что ж меня-то с обедом не подождали?» Смотрят приятели – а это он, Торулас!
Шлепнув быка по употевшему крупу, Манихай аж крякнул в досаде:
– Эх, жаль, выиграл-то всего ничего – старую клячу! Надо честно признать, Дьоллох: твой дед меры разумной не знал в расточительстве. Ведь мог бы запросто добрую телку взять, вдобавок лосиные шкуры на лодку, котел с мясом доверху…
– И долго двойник ему подсоблял? – осмелился перебить Дьоллох, уводя отца от излюбленных рассуждений.
– Всю жизнь. До той беды, которую даже он, верный хранитель, не сумел отвадить. Однажды на празднике Новой весны отец на целых три легенды опередил приезжего сказочника и посмеялся над ним: дескать, что ж ты, любезный, издалече тащил свой невеликий запас в наш богатый лабаз? Лихо-то и приспело: оказался соперник черным шаманом. А дразнить такого, все знают, равно что руку в жилую берлогу совать… Затаил чародей на отца лютую злобу. Подкараулил его за углом юрты и метнул в голову острый топор. Ткнулся отец в стену, пригвожденный, и остался стоять с раскроенным черепом.
Ладони Илинэ вспорхнули ко рту:
– Помер!
Взбудораженные мальчишки забежали на шаг вперед, словечко боясь пропустить. Манихай ухмыльнулся:
– Вот и нет! Подбежал шаман выдернуть топор, а убиенный обернулся живехонек, да как расхохочется ему в лицо! Помчался злодей прочь, сам полумертвый от страха. После, поди-ка, смекнул, что угодил не в человека. Раскусил колдовским разуменьем: не иначе есть у Торуласа Идущий впереди. Наш дед топал как раз за спиной духа-спасителя, даже испугаться не успел. Услыхал смех двойника, приметил сиганувшую в сторону тень и споткнулся о топор, будто слетевший с неба. Рассмотрев хорошенько, понял, кто покушался на его жизнь. Черень был приметный, с кривизной, у нас-то исстари прямые стругают… Созвал тогдашний старейшина малый сход, кликнули чужого сказителя. Делать нечего, признал свою вещь хозяин. Сказал, что нарочно мимо кинул. Хотел якобы попугать. Аймачные не поверили и топор не вернули, оставили отцу на память. Велели ему впредь хвастать меньше – сам накликал. Чужака изгнали, да разве кто шаману указ? Прошли две весны, а на третий год в Месяц водяных духов, в красное полнолуние, поднялся во дворе дикий вой и визг. Мы с матушкой в угол забились, тоже давай орать с перепугу. Отец схватил памятный топор – и на улицу. Глядь: вертится на тропинке метельный столб, да так прытко – глазам больно смотреть. Сам узкий, как коновязь, а сверху чародейская башка вращается и вопит истошно. Влево отец – столб влево, вправо отец – столб за ним. Пришлось швырнуть в него топором.
– Попал?!
– А то, – горделиво выпрямился Манихай. – Должно быть, шамана оберегали заклятья от чужого оружия, а от своего остеречься не догадался. Замертво рухнул у крыльца. Вонзилось лезвие точнехонько в черное сердце… Отец аймачных вызвал, объяснил им, как все получилось. Старшины распорядились поскорее схоронить лиходея, пока не сделался Йором – мертвым духом мести и зла. Зря не сожгли… Завязали ему рукава крест-накрест и положили в лиственничную колоду. Лишь рассвело, повез отец шаманское тело через Большую Реку подальше от Элен.
Затаив дыхание, дети тесно прильнули к Манихаю, присевшему на запятки заполненных дровами саней. Бык дернулся, не пожелал превозмочь натуги и встал.
– Уже после отцовой смерти матушка рассказала мне, что бедняге довелось пережить. Днем труп внезапно ожил и закопошился в колоде. Доколе было светло, удавалось беспокойного усмирить. Но вот стемнело, выехали сани на алас с одинокой сосной и вылез мертвец! Слетел с саней наш старик. Бросил в воскресшего злыдня все тот же топор – посередь лица угодил. Нос напрочь, только ноздри в снегу мелькнули. А покамест шаман пытался рукава развязать и в поисках носа ногами шарил в сугробах, отец взлетел на сосну. Пуще вызверился неугомонный и ну расшатывать ствол, лбом колотить, зубами грызть, зверем рычать! Щепки в восемь сторон брызжут, на весь лес треск-хруст стоит. Сосна шатается, норовит отца наземь сбросить, а не может – вцепился клещом! В тряске и жути прошло какое-то время, луна к западу повернула. У отца руки замерзли, пальцы вот-вот сосульками зазвенят и отвалятся… Начал молиться богам, чтоб взяли душу раньше, чем мертвец до него доберется. И вдруг, словно из-под земли, еще кто-то показался внизу…
– Кто?!
– Он сам, Торулас! Держит в руках подобранный топор и смотрит вверх на него!.. Взмахнул топором и отсек шаману башку. Поскакало безголовое тело к колоде, внутрь послушно нырнуло. Дух-двойник повелел отцу отыскать оттяпанный нос, воткнуть на место и схоронить покойника. Молвил это – и сгинул, будто поблазнился. До утра жег отец костры и мерзлую почву для могилы копал, весь день искал в сугробах пропажу. Не нашел. Испугавшись наступления вечера, предал земле безносого.
Манихай, охая, встал и потянул упертого быка за продернутое в ноздрях кольцо. Тот повел на хозяина влажным оком и не спеша тронулся к близким взгорьям Крылатой Лощины.
– Что после-то было? – Дьоллох нетерпеливо дернул отца за рукав.
– После… э-э… летом пришли в долину тонготы, – проговорил Манихай, с трудом заставляя ноги передвигаться. – Сообщили, что к северу от Эрги-Эн объявилось проклятое место – алас с одинокой сосной, и кто-то там под землей воет страшным голосом, требуя возвратить то ли глаз, то ли нос, а если не отдадут – бедами грозит Элен… Отправился отец в лодке на левый берег. Мало не весь алас на коленях исползал и отыскал-таки в траве порядком истлевший нос. Потом колоду с покойником выкопал. Только открыл ее – ожившая башка вскочила на косицы, как на ножки, завизжала злобно. Но вернулась потеря – утих шаман, скосился на нос, довольный. И раздался шум-треск: кривая сосна выпрямилась. Глянул отец в колоду, а чародейская голова лежит уж гнилая, полная жирных червей… С той поры и захирел наш старик. Как ни упрашивали, легенды на праздниках больше не сказывал. Начал точить его сердечный недуг. С этой невзгодой и двойник не сумел справиться. Никому не под силу поменять больное сердце на здоровое, ни духам, ни даже богам.
Дьоллох открыл было рот для вопроса, но Манихай полагал, что сполна рассчитался за сегодняшнюю помощь и опередил сына:
– Все, пострелята. Другую историю потом расскажу… если будет за что.
Тут и дом показался у мыса.

* * *

К переезду собирались снарядиться засветло, но к утру Лахса никак не могла добудиться Манихая. Уработался, видно, на летнике, едва приполз ввечеру. Проснулся сердитый, заворчал, что копылья в полозьях саней потрескались, могут не выдержать тяжести скарба и сокрушиться в дороге, да радуйся, если не в лужу. Прихватив бурдючок с кумысом, отправился с Дьоллохом к соседу, плотничающему по мелочи. Илинэ убежала к коровнику укладывать телят в камышовые корзины.
Еще давеча, сворачивая свою постель, Атын заметил втиснутую в углу между жердями берестяную завертку. Самое время вынуть, посмотреть, что там такое. Кто-то постарался сунуть комочек поглубже, пришлось расковырять мох в щели ножом. Береста раскрошилась в руках, и мальчик вскрикнул от изумления: в ладонь его лег маленький темный идол, чуть тронутый белесоватым налетом.
Атын встал у окна, с недоумением вгляделся в овальное тельце, хрупкое на вид, но довольно жесткое и костистое на ощупь. Ссохшаяся, сморщенная куколка напоминала одновременно птенца-голыша, гигантского паука, а больше всего – человечка. Уродца с пригнутой к груди головкой величиной с сосновую шишку. Во впадинках глазниц под покатым лбом виднелись плотно сомкнутые, чуть вдавленные веки. Руки как лучинки, кулачки прижаты к подбородку. Скрещенные лапки-ножки воздеты к животу в тонких волнах ребрышек. Умелец, смастеривший идола, умудрился даже пальчики на ножках изобразить, вплоть до мизинцев.
Для чего эта поделка, кому принадлежит? Из какого неведомого вещества сотворена? Ясно, не из глины, не из дерева. Похоже, составлена из косточек грызунов и обтянута тонко выделанной кожей, а после кожа крепко подсохла на человечке, пока в щели дожидался. Атын поднес его к носу: пахнет заплесневелой мышиной шкуркой… Вот удивятся брат и сестренка! Правда, идолами нельзя играть. Но, может, это не идол?
Мальчик помедлил, не решаясь подойти к Лахсе, спросить у нее, откуда взялась чудная куколка.
Прошлой весной Манихай объяснил ему, что он не родной в этой семье. Атын пережил сообщение стойко и больше не называл Лахсу матерью. Теперь он старался обращаться к ней как можно реже, скучая по ее ласкам и стыдясь сам не зная чего. Но тут, взволнованный диковинной находкой и тем, что они с Лахсой дома одни, поддался порыву, подбежал и уткнулся ей в грудь:
– Матушка!
Лахса от неожиданности уронила на пол свернутый узел.
– Я… человечка… нашел в стене, – сбивчиво проговорил Атын, не поднимая головы.
В другое время Лахса бы возликовала, обняла любимого сына крепко-крепко. Ужели он ей не сын? Ну и что, что кузнецова женка носила его девять месяцев и вывела жить на Орто! А кто грудью вскармливал, кто растил-воспитывал, от болезней спасал, недосыпая ночей?!
Жгучая ревность донимала Лахсу с тех пор, когда она вдруг сердцем поняла, что близится время ухода сына к чужой женщине, палец о палец не ударившей ради него. Ломало и корежило от мысли о том, что Урана, благосклонно приняв готовое, примется вить в душе мальчика свое гнездо… И не будет в новой жизни Атына места Лахсе, станет она для него нянькой-кормилицей, чей долг довершен и оплачен сполна. А мальчику каково близких покидать, перебросившись, будто из одной страны в другую, колючим ветром Дилги? Чужая станет семья.
Ах, чужая!.. Слово, костью встающее в горле! Дьоллох заранее переживает, задает вопросы, на которые не тут же ответишь. Есть и его заслуга в том, что вырос приемыш справным парнишкой. Илинэ все не может понять, почему Атын должен уйти. А разве он не любит брата и сестренку? Он и Манихая любит. Заботится о нем – глазам-то все видно! Прислонит, бывало, одеяло к горячему боку камелька и бежит скорее к вечно недужному главе семьи – укрыть, укутать теплом…
Обида Лахсы всколыхнулась горячей волной и отвалила мгновенно, уступая место внезапному страху. Узрев на ладони мальчика округлый серый скелетик, женщина обмерла. Прислонилась к столбу, чтобы вслед за узлом самой на пол не пасть. В глазах потемнело, в ошалевшую голову ринулось воспоминание, умело вытравленное из памяти колдуньей Эмчитой.
Слепая знахарка вырезала «грыжу» Атына, когда ребенку исполнился год. Пошептала над нею и закрутила в кусок бересты. Наказала обкурить можжевельником, положить в турсучок тюктюйе и закопать подальше от глаз.
Кто бы стал с обычной болячкой столько возиться? Чуткая ко всему недоговоренному, Лахса не зря заподозрила неладное. Принялась выспрашивать старуху и допыталась-таки на свою дурную башку, а лучше бы не ведала ни о чем. Мертвым зародышем-близнецом оказалось то, что все принимали за грыжу!
– Будешь проходить мимо дома Ураны, шагай задом наперед, тогда злых духов обманешь, – велела Эмчита. – Как закопаешь двойника, все мысли о нем постарайся чисто-начисто в голове стереть. Если сболтнешь кому – беду призовешь на сына кузнеца. А ты его любишь, вижу.
Потрясенная Лахса мимо ушей пропустила последнее, странное для слепой слово. Клятву дала рта не раскрывать об Атыновом братце. Добралась до дома, сунула плачущего ребенка в руки Нюкэне, а сама побежала в коровник, сгорая от ужаса и любопытства. Затаилась с зажженной лучиной за коровьим боком. Боясь прикоснуться, развернула бересту и долго разглядывала одеревенелую фигурку. Каждая морщинка, каждый изгиб темного тельца накрепко вжились в память, будто собственная голова послужила Лахсе тем тюктюйе, о котором говорила Эмчита. Не было у Лахсы турсучка, потому до времени затолкала человечка куда-то. Даже можжевельником не обкурила, торопясь.
Язык зудел и жегся нещадно, словно вздулась на нем мозольная желвь, хоть ногтями дери или губы зашивай жильной ниткой. Кое-как Лахса скрепилась. Чтобы ненароком не выпалить тайну, додумалась камень в рот сунуть. Только на ночь его вынимала. Три дня немотствовала, немыслимую пытку терпя. Манихай перепугался: пучит жена глаза, жалобной телкой мычит, а сама ни полслова. Едва до обморока не довел расспросами. Зато, проснувшись на третий день, затарахтела женщина без умолку. С утра до вечера язык с наслаждением скребся о нёбо, но о странном покойничке и краешком не проговорился. Забыла о нем Лахса. Закопался Атынов двойник под ворохами ее мыслей, свернулся-затаился, как злой дух на дне турсучка.
Лишь сейчас осенило короткопамятную: должно быть, Эмчита что-то с ней сотворила, если и потом ни разу не вспомнился берестяной кокон, чреватый страшною куколкой. Слепая-слепая, а все видит, все чует зрячими пальцами… И надо же было не кому-то, а самому Атыну на братца наткнуться!
Мальчик опомнился и смущенно отстранился от Лахсы, но повторил:
– Матушка…
Они были вдвоем, некому глянуть с усмешкой, напомнить о чужой тетеньке Уране, родной его матери. Атын знал: Лахса не напомнит. Он видел Урану всего два раза, и то издали. Нисколько она ему не понравилась, хотя ходила в богато расшитой одежде, красивая, высокая и длиннокосая. Его Лахса, пусть толстая и низенькая – ростом он ее догнал, – все равно казалась лучше, потому что… потому что лучше, и все.
– Скажи, это идол?
Лахса медлила, не зная, чем бы тайну половчее прикрыть. Может, сказаться незнающей? Удивиться запоздало либо прикинуться занятой и пообещать, что позже объяснит? Но долго ли удастся тянуть с ответом? Не к ней, так к Манихаю пристанет настырный мальчишка. А муж непременно заинтересуется, примется кричать-восклицать, бегая и руками размахивая… Сам помчится всем показывать идола! Найдутся любители диковин, предложат поменять на что-нибудь, а Манихай и рад, приступит к торговле. Как же ему тут героем дня не побыть, коль такая удача выпала?! Любопытный народ набежит, начнется суматоха, посыплются всякие толки-догадки, весть об удивительной находке Атына разнесется болтливым ветром по всей Элен… До Ураны скверные разговоры дойдут, до Эмчиты! Жрецы станут вещать недоброе, старейшина Силис Большой сход соберет!
– Матушка, ответь же, что это за человечек?
Страшные видения схода замельтешили было перед глазами Лахсы и втянулись обратно в мысли. Не успела прикусить вновь зачесавшийся язык, как вылетело в сердцах:
– Близнец твой!
Глаза Атына вспыхнули изумлением и радостью:
– Брат-близнец?! Значит, и у меня он есть?
– Стало быть, есть, раз в руке его держишь… С тобою пришел… застывший, неживой… помер еще в утробе… Никто, кроме меня, о нем не знает, и кузнецова семья ни сном ни духом не ведает… И не должна… Отдай, схороню в безопасном месте, – лихорадочно забормотала Лахса, протягивая к человечку дрожащие пальцы.
Мальчик попятился, убрал братца за спину:
– Сам спрячу. Пусть будет со мной. Не беспокойся, никому о нем не скажу. Даже Илинэ и Дьоллоху. Я знаю, о двойнике нельзя говорить, а то обидится и уйдет.
– Куда уйдет? – тупо спросила Лахса, покачиваясь на излете с простертой рукой.
– В иное бытие, откуда пришел Идущим впереди, чтобы меня защищать.
Пол наконец перестал колыхаться зыбучей трясиной под ногами Лахсы. Остановилась, осев на пятки. Смятенно вперилась взглядом в окно. Где мальчик набрался непонятных суждений? Ругала себя: вот как аукнулась нынче ее беспечность!
– Ладно, коли сам решил, так спрячь хорошенько, – дозволила, понимая, что не сможет отнять у Атына братца.
– Дай мне мешочек из-под кресала, – обрадовался сын. – Стану в нем близнеца носить.
– Ой, не надо, – затосковала Лахса. – Лучше бы в землю…
Атын не мог скрыть удивления:
– Зачем же?
Забывшись, обхватил широкий пояс Лахсы по-детски тонкими, но уже сильными руками, и она обняла подросшего сына.
– Кто же, как не брат, двойник мой, оберегать меня станет, когда я от тебя, матушка, в другую семью… вернусь? – прошептал мальчик, дрожа. Голос его прерывался от близких слез.

* * *

По дороге встретились с семейством старейшины, которое тоже переезжало на летник: младшие дети, сыновья, невестки, внуки-правнуки, дядьки-тетки, няньки, работники-приживалы, не имеющие собственного угла. Вот уж обоз так обоз, начало здесь, а конец за холмом! Что ж, для еды малая семья хороша, для труда – большая. У рыбных озер за холмами несколько принадлежащих роду угодий ждали своей очереди из лета в лето. Отстаивались, чтобы корни трав не слабели. Знать, подошло время здешнего летника, отгороженного от невеликого пастбища Манихая и Лахсы реденькой березовой рощей.
На передних санях каравана возвышались сложенные полотна разборных домов-урас, позади пыльно волоклись связанные концы крепких жердей для оснастки остовов. Берестяные дома имеют лишь состоятельные и работящие люди. О старейшине и его жене не зря говорят: «Возьмет Силис в руки палку – превращается палка в трость, возьмет Эдэринка в руки черепок – оборачивается черепок чашей».
Люди саха мастерят урасу так. Вначале заготавливают березовую кору в Месяце белых ночей, когда она легко отделяется от ствола. Потом долго кипятят ее в молоке. После выварки кора становится мягкой, гибкой и крепкой, как дубленая кожа, снаружи делается матово-серебристой, с испода цвета топленого масла. Сложив пластины вдвое, женщины сшивают девять полотен. По каймам и срединной глади вырезают сквозные ряды нежных узоров, через которые выступает охристая основа нижних слоев. Прочный покров урасы, накинутый на собранный конусом остов, не протекает даже в сильные ливни. Узорная дверь выходит на восток, к восходу. Битый глиною нехитрый очаг выкладывается посередине. На перекладинах над ним закреплены крючья для подвешивания котлов, там же коптятся мясо и рыба. Дым домашнего костра струится к отверстию наверху, куда утром заглядывает солнце, а ночью луна.
Едва ли не каждый год на летниках Силиса прибавлялось по урасе – старшие дети один за другим вили свои гнезда, и весело смотрелись в зелени белые островерхие дома!
– Умеют же люди умаслить богов и духов, – горько вздохнул Манихай, и тут же заулыбался, приветственно замахал рукой:
– Есть новости?
– Есть, как не быть! – откликнулись-закивали словоохотливые старики-дядьки. Старейшина радостно крикнул Дьоллоху:
– У меня хорошая весть для тебя, потом расскажу!
Договорились с соседями принести Хозяйке Земли Алахчине и духам местности общую жертву в полдень на ничейной поляне у озера.
Лахса давно не встречала Эдэринку и поразилась ее нестареющему лицу. Правнуков женщина нянчит, а зубы все целы, и ни морщин на щеках, ни седины в толстущей косе! Лахса поневоле распрямилась, втянула живот. Дотошный глаз дальше скользнул, по младшим детям старейшины – близнецам и дочке-поскребышу. Чиргэл и Чэбдик в одинаковых рубахах и сами одинаковые, словно зазевался рассеянный Дилга и дважды отчеканил одно и то же лицо. Меньшую дочку Айа́ну Эдэринка разодела, как на праздник, в платьице с яркой вышивкой и белые ровдужные торбаза. Лахса представила такой наряд на Илинэ – вот бы славно смотрелось! Илинэ кудрявая, светлоликая, не то что смуглая и мелковатая Айана. Надо же, у таких-то крупных родителей дитя ростиком не вышло…
Впереди мелькнул старый тордох. Лахса издалека углядела опрятные заплаты на стенах. Нечего стыдиться, честно постарался Манихай. Диву далась необычной скромности мужа. Ни словом вчера не обмолвился, как много довелось ему в этот раз потрудиться… Однако тут же и забыла о похвальном его усердии. Пока мимо проходило соседское стадо, супруги считали рогатые головы, путались и начинали снова. Готовые вцепиться друг другу в волосы, яростно спорили, сколько скота у старейшины, а после ругались просто по привычке.
– Посчастливилось Эдэринке выйти замуж за такого мудрого и работящего человека-мужчину, как Силис! – кричала Лахса. – А мне, бесталанной, достался никчемный лентяй, смекалистый на одни на отговорки!
– Такому молчуну, как Силис, несложно слыть мудрецом, – не оставался в долгу Манихай. – Повезло жениться на разумнице Эдэринке, а я, горемычный, встретил в жизни болтливую дуру бабу!
И точно бы повыдрали волосья друг другу, да вовремя осеклась Лахса, заметив, как у Илинэ от стыда разрумянились щеки и глаза стали на мокром месте. Проследив за взглядом жены, Манихай тотчас опомнился, хлопнул ладонью по ее широкой спине:
– Э-э, да что мы все полыхаем-бранимся, как елка с сосною в кострище? – Придвинулся, понюхал разгоряченную щеку оскорбленной супруги: – Ну-ну, не бывает того, чтоб имеющие ноги не спотыкались, владеющие языками не ссорились…
– Не желай, говорят, чужого, а то своего лишишься, – огрызнулась Лахса, словно уж в нее-то кипяток зависти и каплей не брызнул.
– А я и не желаю. Охота была трудиться, не зная роздыху! Без того жизнь на Орто коротка.
– Ох и впрямь, – мирно усмехнулась, оттаивая, Лахса. – У самих в доме нежидкий очаг и добрые духи-хранители, а о посторонних: «Эти лучше», – думаем… Так не стой же оглоблей, Манихай, отпусти животных пастись, а я размещу пожитки да запалю огонь. Вот чего и даром бы не взяла у соседей!
Домашнего огня, зажженного предками рода, у других не просят и своим ни с кем не делятся. Обидеться может дух очага, краснолицый старец с пронзительным взглядом, а от его нрава-настроения зависит благополучие семьи. Посредник-огонь принимает и отсылает просьбы-молитвы богам и духам, дарит людям тепло и готовит еду. Весело слушать бойкую трескотню его бегущего поверх поленьев пламенного язычка. Правда, этой звонко трепещущей речи внемлют только шаманы да дети, еще не наученные говорить.
С малых весен мать втолковывает ребенку: «Не садись на шесток – это стол огня, и тем более не клади на него ноги. Разве кто-то слышал, чтобы человек саха ноги на стол задирал? Не бросай в очаг грязное – брезгливый дух стошнит на стену струей, дом вспыхнет! Не тычь в огонь острым: поранится хозяин-хранитель, изольется на пол горючими каплями. А то и вовсе изойдет жарким соком жизни, красным, как у человека, умрет от кровопотери».
Только если грянет беда и люди уйдут с насиженных мест, свободное пламя потухнет само, а в новом пристанище возгорится свежедобытое.
Лахса разожгла родовой огонь горящими угольями, привезенными из дома в горшке. Ублажила духа-хозяина кусочками вареного мяса. Потчуя остальных духов двора и жилища, не спеша пела каждому особую молитву. Торопиться в таком деле все равно что пытаться забрасывать в рот пищу черенком вместо ложки – мимо не попади!
Окропила свежей сметаной землю под коновязями. Опрыскала суо́ратом столбы в землянке и под коровьим навесом. Помазала топленым маслом испод столешницы и с особым усердием – потолок у трубы, где живет дух жилья Дербе́, помогающий содержать дом в порядке. Не выкажешь признательности – рассердится домовой, вселится в какого-нибудь теленка и, несмотря на колючий намордник, умудрится высасывать молоко у коров по ночам. Если впроголодь духа держать, что ему остается? Встанет наутро хозяйка, а у кормилиц ссадины на сосцах – соседушка Дербе поцарапал. Не скоро удастся задобрить капризного. Допрежь надо подкараулить одержимого им ночного телю, окурить можжевеловым дымом, свежей травки ему принести.
А еще в жилье забираются оттуда-отсюда шаловливые бесенята. Этим озорникам Лахса подлила молока в маленькую мису, покрошила туда мяса и поставила слева у порога, чтобы не пакостили. Без угощения мелкая нечисть начнет путать тесемки торбазов и перепрятывать вещи. Голодные проказники самовольно еду не возьмут, но могут наплевать в простоквашу, сделать ее клейкой, тягучей, так что и собаки нос воротят. Тогда приходится выливать испорченную снедь на задворках.
После ублажения домовиков пришла пора соседям развлечь подарками Э́реке-дже́реке, деток Хозяйки Земли Алахчины. Собрались под старой березой, стоящей на пограничном мыске между двумя летниками. Ребята украсили пеструю веревку подвесками – шипастыми телячьими намордниками, игрушечными туесками и пучками конских волос. Обвили веселым нарядом ветви березы. Хозяйки расстелили белые шкуры, наставили мис и чаш со всем, что было вкусного. Перед трапезой Силис отбил низкие поклоны сторонам света и призвал здешних духов, кропя кумысом березовый комель и берег озера.
– С золотою пыльцой веснушек на веселом весеннем лике, Алахчина – Земли Хозяйка, приглашаем тебя к столу! Резвых деток возьми с собою, чтобы с нашими поиграли, угощенья вкусили вдосталь и порадовали алас! В гости к нам снизойди, дух места, госпожа в величавой шапке, в оборчатом платье с рисунком из теней и ярких лучей! Поднимайся, – зовем радушно, дух озера глубоководный, с серебристой узорной гривной на волнующейся груди! 
Люди подождали немного, предоставляя время невидимым духам удобно устроиться рядом, а когда это случилось, принялись за благодарственный обед.
Зависть Лахсы опять очнулась, едва не попортила настроение. Как ни гордилась своим суоратом, у соседки он оказался вкуснее…
Семь дней назад Лахса сварила суорат. Подвесила над костром во дворе большой котел, полный снятого молока, и целый день поглаживала ложкой мелко кипящую поверхность. Хитрость при этом была такая, чтобы огонь пылал несильно и молоко не бурлило. Потом чуть остуженную загустевшую массу заправила ядреной простоквашей. Разлила в берестяные ведра и как можно толще обернула их дохами, а сверху укутала сеном. Суорат получился изжелта-белый, плотный и гладкий, как взбитая в чистой воде меловая глина… А тут, глянь-ка, хитрая Эдэринка добавила в свой суорат свежие сливки! Ох и пышный же он у нее удался, раскатывающийся по языку ласковой молочной прохладой!
Силис сообщил Дьоллоху обещанную новость: из северных мест приехала в Элен знаменитая игрунья-певица Долгунча́. Она и семь ее помощников, тоже добрые хомусчиты, собираются показать свое умение на празднике Новой весны. По просьбе Силиса любезная гостья согласилась передать его другу особые навыки и секреты хомусной игры.
– Научит всему, что умеет сама, если обнаружит, что ты даровит!
– Чем расплатимся за учение? – забеспокоился Манихай.
– Ничего не будет стоить, – махнул рукой Силис. Не стал говорить, что посулил певице яловую кобылу.
Уши Дьоллоха порозовели.
– Я плохо играю? – спросил тихо.
Силис взглянул внимательно:
– Очень хорошо. Но если наберешься опыта у Долгунчи, будешь играть еще лучше.
– А вдруг мне не понравится ее умение?
– Ты просто не слышал, иначе бы не сомневался, – улыбнулась Эдэринка. – Девушка поет и играет так, что у слушающих ее сердце готово выскочить!
Дьоллох нагнул лобастую голову:
– Может, неправильно думаю, но мне кажется, что для певца важнее собственный опыт, а не указки наставницы, пусть даже и знаменитой… Я благодарен тебе, Силис, но мне не нужны уроки Долгунчи.
– Значит, отказываешься?
– Да.
Не выдержав пытливого взгляда старейшины, Дьоллох отвел глаза. Силис огорченно вздохнул:
– Что ж, из такого «да», видимо, не выгонишь дегтя.
Лахсу и Манихая одновременно посетило желание дать дерзкому отпрыску затрещину. Стыдно было перед старейшиной, впустую хлопотал за их сына. А сказать в оправдание нечего – упрям и своеволен мальчишка… Ох, думы, думы! У отца с матерью – о детях, у детей – о горних высотах! Родители давно убедились в том, что сын отмечен джогуром. Тайком друг от друга вздыхали-печалились о неведомой доле, ждущей их младшего.
Дьоллох сам научился оживлять голоса, спрятанные в хомусе. Певучая вещица в его чутких губах и пальцах чище горного эха отражала звуки Великого леса. А еще Дьоллоху хотелось подчинить себе песенные смыслы и склад многорядных слов с низками украшений. Это умение, если развить его до мастерства, равно по силе молитвам жрецов и камланию шаманов. Дева разящего клинка и слова, сама богиня сражений Элбиса покровительствует певцам.
Три года назад слепая знахарка Эмчита посоветовала, чтобы Дьоллох не слишком часто пел, а то сорвет голосовые жилы. Голос у него тогда линял, как у всех мальчишек в возрасте перехода от отрочества к взрослости, из звонкого, ломкого превращался в сильный глас человека-мужчины, – так веселое журчание весеннего ручья сменяется мощным многозвучьем, когда ручей впадает в полноводную реку.
Дьоллоха ждала впереди шестнадцатая весна. Он полагал, что линька голоса давно уже кончилась, но Манихай, все еще опасаясь, сам вызвался запевать в осуохае с духами. Желая угодить соседу, стал нахваливать в запевке его летник.
– Гляди, урасы засверкали там, где коровы, как волны, мирно пасутся в теченьях вышитых солнцем аласов, молодорогие тели пробуют лбы на бодливость, а кобылиц мягкогривых не сосчитаешь за месяц! 
– Не сосчитаешь за месяц!  – слаженно повторил хоровод.
– Там девять вязок имеет ремень – хранитель-хозяин, долгие руки раскинул, поймал жеребят обро́том! Там осуохай пляшут владельцы проворных пяток – будто трясет поплавками наполненный рыбой невод! 
Поплясали, попели, растрясли сытую тяжесть в телах. Но вот заливисто защебетала какая-то птица в лесу, и пернатой певунье начал вторить поющий-говорящий хомус. Очарованное эхо подхватило напев. Прибавляло томный шепот-отголосок к каждому звуку, жалея расстаться – любо-дорого слушать! Даже распутная звезда Чолбона, ценительница услад-развлечений, прежде времени выглянула, насторожила сверкающее ухо.
Одну лишь Эдэринку не развлекли кудрявые рулады. Пока песни, мешаясь с дымком костра, плыли над озером, она с беспокойством наблюдала за младшей дочерью. Айана не спускала с паренька восторженных глаз.
Убрав хомус в каповую укладку, Дьоллох сказал:
– Научиться петь-играть не так уж и трудно. Вот олонхо сложить – это не всякому под силу.
– А ты можешь? – пискнула Айана, и в блестящих глазенках ее отразилось по напыжившемуся Дьоллоху.
Паренек задорно тряхнул волосами:
– Захочу – и сложу!
– Смотри пуп в стараниях не порви, – засмеялась Илинэ.
– О чем твое олонхо будет? – пристала Айана.
Дьоллох недолго думал:
– Ну, хотя бы об Идущем впереди – духе-хранителе счастливого человека!
Никто, кроме Лахсы, не заметил, как сильно вздрогнул Атын. Мальчик поймал ее тревожный взгляд, наклонил голову и в замешательстве принялся чертить прутиком по земле.
– Об Идущем впереди?! – обрадовалась Илинэ. – А как справишься с украшениями слов? Где столько их наберешь для большого сказания?
– Скоро нарядные слова будут выплетаться в моей голове так же легко, как узоры, выбегающие из-под рук Атына, – кивнул на братишку Дьоллох.

Домм второго вечера. Крылатая кобылица

Атын еще двухвёсным мальцом обнаружил, что на земле можно нацарапывать прутом красивые линии и штрихи. Позже понравилось выписывать их жженым углем на простых рабочих ведрах, шитых из бересты.
В начале весны, когда искали в горах Вбирающий запахи камень, Илинэ обнаружила мягкие комья охры-кровавика и хорошенько их растерла. Получилась густая темно-красная краска. Атын окаймил стены юрты приемных родителей ярким узором – люди мимо не проходили без любованья. Уважая наследную хватку, Манихай с Лахсой втихомолку удивлялись, какая у приемыша верная рука и отзывчивый на красоту глаз. Что касается Дьоллоха, то он был равнодушен к этой забаве брата.
Вскоре рисунки перешли на камень. Обмакнул Атын в краску размахренную лучинку, и она словно сама собой побежала по гладкой поверхности. Оказалось, на ее кончике скрывался целый мир! Атын рисовал все, на что натыкался взгляд – смородиновый лист в паутине прожилок, веснушчатую сардану, верхушку Каменного Пальца и даже восход, сквозящий в ершистых ветвях сосны.
Радостный летучий дух, незнакомый доселе, занимался в груди, дыхание становилось одновременно легким и тесным. Потом пришло утро, потрясшее мальчика до изумленной дрожи в пальцах: ему удалось зарисовать сон!
Атыну часто снилось странное, небывалое в жизни. Одни сны бесследно исчезали, разбившись утром о первый солнечный луч, другие запоминались до мелочей. В первую ночь переезда на летник воздушная душа странствовала в неведомом краю и оставила в памяти величественное видение – призрачного лося на холме, с устремленными вперед прямыми рогами. Этот сон Атын запечатлел на большом сером валуне. Лось получился как настоящий и вместе с тем волшебный. Где еще, кроме сна, увидишь такого лесного быка, с рогами мощными и острыми, будто мечи?
Захотелось показать сказочное существо сестренке и брату. Вопреки ожидаемой похвале, тот хмуро прищурился и ничего не сказал о возросшей сноровке Атына. А пуще всего задело то, что Дьоллох почему-то не поверил сну. Пристал с расспросами, в каком месте встретился пряморогий зверь, действительно ли он был таким свирепым и кто разрешил Атыну носиться одному по тайге?!
Мальчик постарался скрыть больно ранившую обиду. Дьоллох в последнее время отдалился от младших и постоянно думал о чем-то своем. А тут в кои-то веки снизошел с высот, да и попрекнул:
– Рисуй-ка ты лучше по-прежнему какие-нибудь узоры с цветочками. Людей и животных нельзя изображать.
Атын возразил:
– Но ведь есть деревянные звери и птицы, которыми мы играем.
– То игрушки, – отмахнулся брат. – Их можно стругать стадами и стаями, потому что во многое множество душу не вложишь. А ты сотворил известное тебе существо с отдельной душой, которой теперь легко навредить.
– Как же тогда обереги рода, вырезанные из дерева и кости, охотничьи и другие идолы?
– Кто посмеет тронуть родовой оберег или божество? Грозные предки и боги, только обидь их, прихлопнут как муху!
– На священном Камне Предков охрой начертаны олени и лоси, – угрюмо сказал Атын. – А рядом люди стреляют из луков и плавают в лодке. Еще там нарисован шаман с бубном в руках и поводьями за спиной, летящий то вверх, то вниз. Говорят, этот шаман и сделал рисунки. Значит, ему не запрещали изображать все, что он хотел.
Дьоллох рассердился, вытянул шею из сгорбленных плеч:
– Такое живописание дозволено только тем, у кого есть волшебный джогур! Если кто-нибудь увидит, чем ты занимаешься, и расскажет другим, взрослые подумают, что ты хочешь причинить вред существам, имеющим души. Тогда попадет и матушке с отцом. Скажут, вырастили пакостного колдуна!
Заступница Илинэ возмутилась:
– Атын не пакостный и не колдун!
– Людям будет трудно доказать, – покачал головою Дьоллох и велел отчистить лося с камня.
Рисунок был свежий, но успел втравиться в шершавую каменную плоть. Помогая Атыну стирать волшебный сон мокрым мхом и травой, Илинэ заявила:
– Я знаю: твой джогур ничуть не меньше, чем у летающего шамана на священном камне. Дьоллох сказал, что злые колдуны отнимают душу, рисуя того, кому хотят отомстить. Но ты делаешь что-то совсем другое, и это другое не всем понятно.
Чувствуя себя виноватым, Атын опустил голову:
– Ты правильно думаешь, я ни у кого ничего не собираюсь отнимать. А все же Дьоллох прав, на виду рисовать опасно. Я могу подвести матушку.

* * *

Перед сном Илинэ долго размышляла о пряморогом лосе. Рисунок показался ей очень красивым, но, если честно, вначале обрадовал, а после, когда пригляделась, испугал. Зверь походил на лютого Быка Мороза. Может, воздушная душа Атына, кружась над Мерзлым морем, усмотрела мужа Зимы в его ледяном стойле?
А ночью девочку позвала во сне Скала Удаганки. Должно быть, волшебное видение брата раззадорило к полету воздушную душу Илинэ. Матушка говорила, что у скалы сердитое лицо, а девочке оно почудилось добрым. Оно манило и улыбалось.
Утром Илинэ посмотрела в сторону Каменного Пальца, за которым скрывалась скала, и теплая волнующая дрожь окатила от затылка до пяток, так сильно захотелось побывать в горах жрецов. Илинэ, конечно, было известно, что носящим платья ходить туда воспрещено, но безмолвный зов тянул к себе невидимым арканом. Противиться ему она не могла, и после завтрака, отпросившись играть к соседям, потихоньку сбежала в горы.
Вблизи лицо скалы оказалось огромным и древним, как обглоданные волнами утесы Большой Реки. Несметные весны покоились в глубоких трещинах щек, высокое чело иссекли ветра. Хмурые глаза под сдвинутыми к переносью бровями пристально смотрели вдаль, на восток, горбатый нос нависал над сурово сомкнутым ртом… И все-таки она улыбалась. Вот странно!
Но еще больше удивилась девочка, обнаружив в подножии скалы, под косо вырубленным подбородком Удаганки, потаенную пещеру. Вход в нее прикрывали колючие кусты, сосна и мшистый валун. Кто-то ровно стесал в пещере стены. Они были шероховатыми и приятно прохладными на ощупь, а пол гладкий, как в юрте. Да и вся пещера напоминала жилье, пусть даже без камелька и окошек.
Время целой варки мяса просидела Илинэ в округлом левом углу просто так, бездумно перебирая белые прядки найденных здесь конских волос. А потом нечаянно уснула и увидела во сне крылатую Иллэ, предводительницу небесного табуна. Плотно сбитый лебяжий пух прилегал к сгибам литых крыл кобылицы. Понизу длинные маховые перья ниспадали упругими волнами. В иссиня-черных глазах ярко мерцали созвездия. Иллэ нагнула к девочке красивую голову, излучая тихую нежность, и заржала звонко, с печальными переливами. Будто запела или, скорее, заплакала…
Звон внезапно стал громче и навязчивее, приблизился к уху. Кобылица начала таять и пропала, сметя белоснежным хвостом остатки сна. Проснувшись, Илинэ наяву почувствовала возле себя чье-то присутствие. Прядь тонких волос, пахнущих можжевеловым дымокуром, щекотно мазнула по лбу.
Она открыла глаза и нисколько не испугалась, хотя было от чего. На правой щеке склонившегося к ней старика в белой дохе с колокольцами змеился уродливый шрам. Девочка опознала в этом человеке главного жреца, устроителя весенних праздников.
– Да будут благословенны дни твои, Илинэ, – поприветствовал он.
Старик не справился о новостях, как положено, поэтому она сразу спросила:
– Как ты выведал мое имя?
– Я – жрец, а жрецам многое допущено знать, – сказал старик, выпрямляясь. – А знаешь ли ты о том, что девочкам нельзя ходить на гору жрецов?
– Знаю. Но не знаю – почему… Так почему же?
– Потому что это не нравится Белому Творцу.
Илинэ снова хотела спросить – почему, но раздумала. Жрец постоял с отрешенным лицом и пошел к выходу. Обернувшись напоследок, кинул прерывисто, будто несколько раз кашлянул:
– Ладно, птаха. Я позволяю тебе приходить в пещеру. Только… никого не води сюда.
Гордость распирала Илинэ: не одному Атыну снятся волшебные сны! Не вытерпела, рассказала ему о крылатой кобылице Иллэ. Не обмолвилась лишь, где видела сон. Затем рассудила: жрец велел никого не водить   в пещеру, но о том, чтобы никому не говорить   о ней, не упоминал. Значит, можно брату сказать. Взяв, разумеется, слово крепко держать язык за зубами.
– Чтоб у меня чирей вскочил на седалище, – поклялся Атын. – Смотри сама Дьоллоху не проболтайся.
– Ну, не совсем я глупая, – обиделась Илинэ. – Дьоллох, чего доброго, не позволит мне в пещере бывать. Он ведь считает себя взрослым и много чего теперь запрещает.
Пригнав коров с пастбища на вечернюю дойку, дети застали во дворе старого жреца. Он о чем-то беседовал с матушкой. Илинэ струсила: явился пожаловаться, что она была в заповедных горах!
Смешно суетясь и кланяясь, матушка пригласила редкого гостя в дом, усадила на почетное место. Старик объявил, что Илинэ и Атын отобраны для пляски на празднестве Новой весны, выпил чашку молока и ушел. Лахса назвала его имя – Сандал. Лучезарный.
С тех пор девочка ни разу не смогла вырваться к Скале Удаганки. На летнике с утра было полно работы, а вечерами приходилось бегать с братом на праздничный алас Тусулгэ, где жрецы учили ребят движениям и знакам священного танца.
Как-то раз, помогая Атыну разливать молоко в чаши для сбора сливок, Илинэ размечталась:
– Вот бы воочию узреть волшебную кобылицу. А еще – покататься бы на ней!
Брат отозвался весело:
– За чем же дело стало? Вели ей в явь из сна прилететь, она же чародейка. Вместе покатаемся!
На этом разговор кончился. Что впустую воздух словами трясти? Но у Илинэ появилась дерзкая мечта, крепнущая с каждым днем. Она решила раздобыть нужные краски. Тогда на стене потаенной пещеры брат нарисует сказочную кобылицу, парящую над зелеными травами на лебяжьих крылах. Дьоллох сказал, что божество не возбраняется изображать. Наверное, и крылатую Иллэ можно, она ведь тоже почти божество – бессмертная, как волшебницы удаганки, ставшие в небе облаками и звездами… А Атына и уговаривать не надо нарисовать Иллэ. Сам согласится, стоит ему лишь увидеть краски и гладкую стену.
Какая сторона больше понравится кобылице – левая или правая? Левая более гладкая, но ближе к выходу в ней щербинка. А на правой бугорки и вмятины. Небольшие, но могут помешать рисунку. Нет, все-таки лучше рисунок будет смотреться на левой женской половине. К тому же восходящий свет из-за валуна на нее падает. Ну а щербинку Атын замажет глиной.
Если же вдруг главный жрец опять когда-нибудь посетит пещеру, он не успеет разозлиться. Разве сумеет устоять перед красотой? Неужели тоже подумает о колдовских помыслах Атына и не сможет простить Илинэ?
Нет, Сандал-Лучезарный поймет и простит. Он ведь не Дьоллох, беспрестанно напоминающий о своей взрослости только потому, что еще не сделался по-настоящему взрослым.

* * *

Выпал первый невзрачный дождик – меленький, скучный, будто осенний. Только пыль прибил, а с духотой повоевать не смог и к росам землю не вызвал. А в ночь ударила сухая гроза. Молнии со страшным грохотом раскалывали нижнее пешее небо, словно вознамерились разнести его в куски. Люди ждали дождя, но небесная твердь выдюжила и ни слезинки не проронила. Утром тугие тучи, обманно сулившие дождь, исчезли. Солнце едва продралось сквозь дрожащее марево зноя. Старики говорили, что порожняя гроза – вестница засухи и неурожая трав. Значит, и голода…
Одуванчики на сухостое распустились хилые, ни капли горького молочка в стеблях. Поздно выпростались среди бледной муравы щавель и душистые стрелки лука. Однако огненно-веснушчатые цветы сарданы высыпали на влажном озерном лугу неожиданно густо, точно берег Травянистого занялся язычками пламени.
Кузнец Тимир отправил ребятам вилки-копорульки с незаточенными остриями, удобные для добычи кореньев. Илинэ приноровилась быстрее мальчишек выкапывать ловкими мотыжками луковицы сардан. Жалела цветы, но что поделаешь, если без их корешков людям трудно зимой продержаться.
Все растения жалко. В Месяце, ломающем льды, жалко было срывать кору со стволов сосен. Тут больше мальчишки старались, срезая навостренными крюковатыми ножами сначала верхний слой коры, затем ленты нежной заболони. Будешь осторожным – не погибнут деревья, выправятся постепенно. Забродят в них целебные соки, натечет на оголенную плоть горючая смола-живица, и раны затянутся клейкой пеленой. А нет – так станут сосны дровами.
У каждого весенне-летнего дня свои гостинцы, свои съедобные травы, коренья и ягоды. Вываренные и высушенные стружки заболони и луковки цветов Лахса толкла в ступе. Растирала в мучицу и ссыпала про запас в кожаные мешки. Порубленные листья пряных трав замешивала в молоко, с которого сняли сливки. К осени оно заполнит ведра и превратится в тар – заправку для похлёбок. От лука и черемши вкус тара станет острым, от семян белой полыни – терпким. За лето в него добавятся остатки простокваши и суората, мягкие рыбьи кости и вареные мясные хрящи.
Вкусна к Месяцу опадания листвы настоянная, студенистая снедь. Чтобы тар, вспухнув от мороза, не разорвал ведра, его переливают в мелкую посуду, а потом складывают выпростанные заготовки в лабаз. В голодное время нет выручки надежнее каши с заболоневой мучицей на таре. А пока полно молочной пищи. Лахса с Илинэ четыре раза в день доят сытых коров. Манихай с мальчишками привязывают жеребят-сосунков к длинному ремню обротами с узлами-туомтуу и доят кобыл. Это дело исконно мужское. Вот застать человека-мужчину с ведром у коровьего бока – все равно что узреть его в женском платье. Вусмерть засмеют.
Лахса сшила сими́р – большой кумысный бурдюк. Кожу для него взяла невымятую, пропитала в разогретом котле нутряным кобыльим жиром и дочерна прокоптила в дыму. Глазу было приятно смотреть на посудину, украшенную латунными серьгами и белыми прядками. В симир уместилось семь ведер кобыльего молока. Крепкий напиток дойдет как раз к празднику вершины года. Манихай поместил симир на лавке, закинул на крюк в матице бурдючные подвязки-ремни. Лахса развела на пахте закваску с конским сухожилием – прошлогодний кумысный осадок. Сухую закваску женщины саха берегут не меньше родового огня. Из года в год должна в ней сохраняться на счастье рода частица кумыса предков. Осталось хорошенько взболтать молоко кумысной мутовкой – полым дырчатым рожком на палке, закрепленной вглухую в горловине симира. Кто бы ни проходил мимо, станут помешивать жидкость. О том даже присловье есть: «Женщина ласку любит, отрок острастку любит, доха – чтоб ее починяли, кумыс – чтоб его взболтали».
Лахса крутила между ладонями длинную ручку мутовки и шептала благословение над кумысным начатком. Старалась, как подобает при этом, притягивать к себе радость, но сердце у нее не было легким: дочь вплела в косы ремешки с яркими бусами, собралась куда-то. «К Уране навострилась», – подсказывало наитие.
Кого корить? Раньше, случалось, сама посылала девочку к скучающей без детей кузнечихе. После увидела, как Илинэ с увлечением шьет-вышивает под приглядом Ураны, и словно не в ровдугу дочка иглу воткнула, а в сердце Лахсы.
Ну вот, так и есть:
– Можно я к тетушке Уране пойду?
– Зачем?
– Она мне новое платье обещала к празднику сшить.
– Иди, – пожала плечом Лахса. А в груди так и зажглось, так и заполыхало! Она ли не наряжает это дитя, как не одевала собственных дочерей? Выгадывая на всем, мастерит, как умеет, Илинэ новые платьица. Моет ее кудрявые волосы с тонкой березовой золой, полощет в отваре крапивы, чтобы лучше росли и сильнее блестели. Наменяла на прошлых торгах ярких бусин и подвесок для кос. Лишь исполнилось девочке пять весен, проколола ей мочки ушей, собственные серебряные колечки-сережки продернула. Кто, встретив Илинэ, скажет, что Лахса дурно присматривает за ребенком? Никто не скажет! Лахса любит девочку наравне с родными детьми. Может, и больше… Она и думать забыла, что когда-то считала себя плохой матерью. Тайные эти мысли, как молодая беспечность и тяга к пустым разговорам, остались в прошедших веснах. Вместо них пришли вечные спутники матери – сладкая гордость и жгучий страх за детей.
Девочка подняла глаза. В них, темно-карих и прозрачных, как ягоды просвеченной солнцем черной смородины, лучились звезды:
– Платье, наверное, очень красивое. Тетушка Урана ловкая мастерица!
Резко дернув мутовку, Лахса едва не сорвала кольцо березовой втулки…
Ох, не зря коварная Урана приваживает Илинэ! Мало Атына забрать, еще и на дочку завидущий глаз положила!
– Долго не будь, – сказала спокойно.

* * *

Урана завязала последний узелок прошивки и расправила на лежанке готовый наряд для Илинэ. Платье из белой ровдуги было отделано пушистым мехом с брюха рыси. Узорчатые вставки из золотистой кожи на груди и спинке Урана украсила крохотными медными бубенцами. Наденет Илинэ обнову на праздник – любая женщина остановится глянуть на маленькую красавицу. Березки и те зашелестят от восторга юной клейкой листвой!
В каменной воде окна мелькнули косички с красными бусинами. Вот и девочка пришла.
– Есть новости? – спросила хозяйка, приглашая в дом.
Илинэ похвасталась, что главный жрец Сандал выбрал ее с Атыном танцевать на празднике.
Урана и порадовалась, и напугалась. Семь весен назад, спрятавшись за деревом на празднике, она осмелилась полюбоваться мальчиком, а вскоре после того умер неимоверно разжиревший пес Радость-Мичил. Говорят, еще долго пожил приневоленной человечьей жизнью. Урана сильно скорбела по горемычной собаке. Тимир даже рассердился:
– Худое ворожишь, глупая женщина?!
И она сразу замолчала. А в прошлом году, ненароком узрев идущего рядом с Дьоллохом стройного мальца, еле сообразила – сын! Глаза закрыла от ужаса: не прознают ли злобные духи до назначенных пор об ее с ним ближайшем родстве? Однако успела разглядеть, что Атын статью вышел и лицом пригож. Может, нынче уже дозволено матери всласть насмотреться на своего птенца, о котором изболелось сердце? Ведь иначе Сандал бы поостерегся открыто в танце его выставлять.
Последние месяцы ожидания самые тяжкие. Но все на свете проходит, пройдут и они. Наступит лучшая осень в жизни Ураны: сын вернется в родную семью. Само счастье, словно огромное, ни с чем не сравнимое солнце, поселится в доме!
Илинэ подбежала к лежанке, всплеснула в восхищении руками:
– Ой, тетушка Урана, какое платье красивое! Спасибо тебе!
Живо сорвала с себя короткое повседневное платьишко. Мягко вымятая ровдуга обтекла ладную фигурку.
– Да, кажется, неплохо получилось, – согласилась довольная швея, придирчиво обдергивая и приглаживая вышивку. – Твоя матушка, наверное, будет рада. Ведь для священного танца как раз белое платье нужно.
Илинэ прошлась ладонью по золотистой вставке:
– Что придало коже такой цвет?
– Отвар желтого мха и дым сосновых поленьев.
Красители Ураны славились в долине стойкостью и густотою цвета. Тонко смолотые с коровьими сухожилиями, рыбьим клеем и еще чем-то, одной ей ведомым, они хранились на полке в закрытых туесках. Здесь были собраны краски разных веществ и цветов – от белого мела до жгуче-черной смоли, выгнанной из болезненного нароста, что появляется на репицах старых лошадей. Яркие смеси всухую втирались в продымленную ровдугу или кожу. После этого Урана какое-то время снова держала полотно в дыму, и цвет получался ровный, сочный, с легким бронзовым отливом. Поэтому люди называли красители жены кузнеца «калеными».
– Узоры на платье станут оберегать меня от дурных глаз? – спросила Илинэ.
– Не только, – отозвалась мастерица, потчуя маленькую гостью мороженными в леднике молочными пенками. – Узоры-знаки хорошее о человеке рассказывают. Строчка «лесенка» говорит об его росте в разных умениях, «небо» – о любви к красоте, «ураса» – о привязанности к дому… Люди по этим меткам поймут, что девочка ты домовитая и работящая.
– А у цветов тоже свой смысл?
– Конечно. Золотистый – цвет яруса неба, где живет Дэсегей. Синий – небесная высота и речная глубина, то есть мудрость. Серый означает цвет почвы Срединной земли. Красный – цвет имеющих кровь. Черный… – Урана вздохнула, – цвет тайн и ночи.
– А белый?
Хозяйка улыбнулась любознательной девочке:
– Это самый чистый, священный цвет. О нем есть песня.

Никогда не пресытится белым ликующим цветом
северянин пытливый, чье зренье, как лезвие, остро.
В белом цвете он видит четыре двадцатки оттенков,
тонких, словно душистые запахи праздничных ветров.
Это бело-молочная щедрость любимой коровы,
лоск суората изжелта-белый и кёрчэха кипень,
перламутрово-белая стружка мороженой рыбы,
бело-розовый лакомый жир из костей жеребячьих…
Это весть белопенная Новой весны плодородной,
блеск прохладный зубов в осуохая солнечном круге,
жажду почв утолившие бело-прозрачные росы
и осенняя дымка в тенетах седой паутины…
Это снега лебяжьего пуха и белесое утро,
тени легкие, светлые – жители спящих сугробов,
ледяные утесы реки от зари до заката –
нарумяненные, с позолотой, свинцовой подводкой…
Это дева Луна, грустный лик ее нежно-лилейный,
бело-искристых звезд равнодушные, стылые очи,
сок кумысный небес, источаемый Северной Чашей,
предрассветные светцы – серебряно-белые в синем…
Это цвет самый чистый и гордый, он знает победу:
в ослепительно-белых сполохах разбуженных молний,
покоряясь ему, высветляются, блекнут и вянут
все цвета остальные, послушные воле безгрешной.
Он бесхитростен и непорочен, как малые дети,
он – негаснущий огнь в бескорыстных и любящих душах,
он – рождения цвет и ухода по вечному Кругу…
Это цвет Дэсегея и в небо летящих поводьев!

– Тетушка Урана, можно я возьму у тебя малость белой краски? – отважилась Илинэ. – Еще голубой… и травяной немножко… чуток ольховой темно-коричневой, охры желтой и красной… хорошо бы и черной краски комочек…
Ни о чем не спрашивая, мастерица достала с полки несколько туесков. Открыла плотные крышки:
– Краски в узелки насыплю, а белую скудель так в посудке и забирай. Такой глины полно за горами, наши кузнецы туда часто наведываются.

* * *

Слыша в груди переливчатый звон колокольчиков радости, Илинэ спешила домой. Она несла сверток с платьем, а краски оставила в секретной пещере. Песок и камешки весело текли под ногами, бегущими вниз по горной тропе. Рядом, топоча и шурша, неслось невидимое эхо. Подножие холма обнимали розовые от распустившихся бутонов заросли шиповника – будто кто-то набросал хлопья кёрчэха, взбитого с брусникой. Из соседнего леса несся аромат молодой лиственницы, сплетаясь с вкусно курящимся дымком чьего-то летника. День благоухал и светился, рыжее солнце подпрыгивало в глазах, как поджаристый колобок из карасевой икры в масленой мисе. Тропа спускалась за излучину озера Травянистого к узкому прибрежному лугу. Уже показался его краешек, пестревший вперемешку лаковыми чашечками желтушек и ярко-голубыми каплями незабудок.
Выбежав из-за кустов, Илинэ остановилась. Ахнула тихонько: братья! Вот уж кого не ожидала здесь увидеть. Однако вовсе не встретить ее они подоспели. Стояли на берегу спина к спине, встрепанные, настороженные. Стиснув кулаки, Дьоллох поднял подбородок и, насколько мог, расправил плечи. Атын сжимал в руках черень топорика для рубки тальника. Рядом у воды воинственно прохаживались двое незнакомых больших мальчишек. Один, на вид ровесник Дьоллоха, был худой и высокий. Брови ломаные углами, в глазах студеный блеск, капризные губы изогнуты лучной кибитью. Второй парнишка чуть помладше, рдянощекий, бугристо-округлый, как колбаса, туго налитая кровью и молоком… Илинэ юркнула обратно в шиповник, пока ее не заметили.
Ох, беда! Братья, видно, нечаянно вторглись в чужие владения и успели наготовить вязанки красного тальника. Нежные тальниковые побеги с узкими стрельчатыми листьями еще не успели отвердеть. Такие и после просушки не потеряют запаха свежего весеннего ветра. Коровы охотно едят зимой этот корм вместе с сеном. На вечерней дойке, бывает, в коровнике треск-хруст стоит, точно свора собак кости грызет… Да о том ли поминать теперь! Похоже, местные ребята сочли грабежом хозяйственный порыв мальчишек. Жалко им, что ли? Вон сколько тут краснотала – аж в озеро лезут кусты!
Наверное, большие парни давно бы кинулись в драку, но, опасаясь топорика Атына, ходили вокруг. Высокий задирал Дьоллоха:
– Зачем ты привел сюда кузнецово чадо, горбун?
– Мы думали, берег общий, – сдержанно ответил Дьоллох.
– Ага, смотри-ка на этих недоносков, Топпо́т, думали они! Не слыхали, не видели, что место чужое!
– Оставьте нас в покое, и мы уйдем.
Пузан проговорил неожиданно тонким голосом:
– Пусть убираются, Кинте́й, ну их! Вязанки заберем, и ладно.
Названный Кинтеем обидчиво дернулся:
– Наше рубят, нам же топором угрожают… Эй, ты! – окликнул Атына. – Кто тебе топор сладил? Отец-кузнец или лентяй Манихай?
Забывшись, Илинэ высунула голову из шиповника. Толстый Топпот обернулся:
– Гляди, сестра ихняя приперлась!
Прятаться больше не имело смысла. Девочка вышла из-за кустов. Кинтей двинулся встречь и, покачивая головой, дурашливо всплеснул руками:
– Ах, сиротка несчастненькая, тонготский подкидыш! Кого явилась спасать?
«О какой сиротке он говорит? Что такое «подкидыш»?» – подумала Илинэ и на всякий случай наклонилась за камнем. Пока нагибалась, Кинтей подскочил и выдернул из ее рук сверток с праздничной одеждой. Белый наряд, блеснув золотистыми вставками, вывалился в траву. Парень присвистнул:
– Фью-ю, подскажи, где украла?! Много там еще такого осталось?
Поднял ногу, собираясь наступить на платье… Вряд ли наступил бы. Просто хотел посмеяться над Илинэ. Она бы выдержала, нашла, что ответить. Дома, споря с мальчишками, язычок навострила не хуже своего маленького батаса. Но рот открылся и тут же захлопнулся – стало не до слов: Атын отшвырнул топорик к вязанке и кинулся на обидчика!
Кинтей небрежно вымахнул вперед длинную руку. Илинэ пронзительно вскрикнула – брат с разбегу ткнулся в мосластый кулак! Вместе с глухим звуком удара послышался смачный хруст. Красная струя, выстрелившая из носа мальчика, залила его рубаху сверху донизу. Хлынула на рукав Кинтея, брызнула на рванувшегося Дьоллоха, на бело-золотое платье под ногами… В воздухе повеяло запахом железа. Сок жизни почему-то всегда отдает железом.
Бесшабашная удаль вдруг охватила Илинэ. Тело сделалось упругим и зазвенело натянутой тетивой. Так вот что чувствуют мальчишки, когда им приходится драться! Девочка с неистовым воплем ринулась в ворох бешено мелькающих рук и ног, в шум вдохов и выдохов, ударов, сопения и хрипа. Но Дьоллох не дал пустить в ход ногти и зубы, на остроту которых самонадеянно рассчитывала Илинэ. Сгреб за шиворот и, как кутенка, выбросил из кучи-малы. Краем глаза девочка успела заметить злобно ощеренное лицо и побелевшие костяшки пальцев – кулак, разбивающий переносья, нацелился в горб старшего брата.
И тут произошло такое, чего никто не ожидал. Алым сполохом Атын взметнулся вверх и выкинул ладони перед лицом Кинтея. Тот с рычаньем устремился к нему, забыв о Дьоллохе, и словно в невидимую стену впечатался! Правая щека сплющилась и поползла вниз со смешно задранным углом рта. Ошарашенный, парень отшатнулся назад. Покачался с глупым видом, кося бессмысленными глазищами, и, как подрубленный, плашмя сверзился на землю. Вслед за тем на берег пала недоуменная тишина.
Первым опомнился Топпот. Дрожащей рукой коснулся багровой щеки товарища, потрепал ее и слегка ущипнул. Кинтей не шевельнулся. Подломившись в коленях, толстяк приблизил ухо к недвижной груди друга. Поднялся, и мясистые губы затряслись. Узкие глазки в ужасе вылупились на Атына:
– Убил… Ты его убил!
Дьоллох, не веря, лизнул грязную ладонь, поднес ее к полуоткрытым губам Кинтея. Обвел всех испуганным взором:
– Не дышит.
– Колдун! – пятясь и показывая пальцем на взъерошенного Атына, взвизгнул Топпот. – Изыди, колдун, прочь, прочь от меня!
– Погоди, давай разберемся, – попробовал образумить ополоумевшего толстяка Дьоллох, схватил за руку, пытаясь удержать. Но тот заорал дурным голосом, вырвался и пустился наутек. Только незагорелые ляжки засверкали сквозь порванные штаны.
У Илинэ кровоточил локоть. Кожа на руке ободралась, когда она, вылетев из свалки, проехалась спиной по земле. Не смея заплакать, взглянула на братьев из-под руки. Веки Атына вспухли и зардели, переносица с носом вздулись бесформенной блямбой. Дьоллоху, видимо, крепко досталось и без последнего удара Кинтея. Горб выпер кверху, спина согнулась, как у смертельно уставшего старика. Мотнув подбородком в сторону поверженного, спросил:
– Что ты с ним сделал, Атын?
– Н-не знаю, – заикаясь, ответил мальчик.
– Но я же видел: ты выставил ладони вот так – и он упал, – настаивал Дьоллох.
– Я… правда, не знаю.
– Попробуй повторить еще раз. Вдруг он тогда встанет?
Атын послушно помахал перед Кинтеем ладонями. Дьоллох склонился над безжизненным телом:
– Эй, вставай, вставай!
Даже облачко тени не скользнуло по непробудному лицу.
На Дьоллоха, кажется, только что по-настоящему обрушилась страшная правда. Зажав рот руками, закричал приглушенно:
– Ты… человека убил!
Атын отпрянул, прикрываясь вздернутым локтем, будто тяжкие слова хлестнули, как плеть. Из разбитого носа к губам снова поползли красные полосы. Илинэ переводила взгляд от одного брата к другому. В душе, нещадно садня, лопались жгучие волдыри-вопросы. Что теперь будет? Что сделают с Атыном? Как им всем теперь жить?
И вдруг в бешено скачущие мысли вникла смутная догадка…
– Это не он! – воскликнула Илинэ сорвавшимся голосом.
Дрогнув, Дьоллох повернул к сестренке втянутую в плечи голову. Лицо Атына, без того изуродованное, исказилось страхом:
– Не я?.. Тогда кто же?
– Твой двойник! Он есть у тебя, такой же, как у дедушки Торуласа!
– Значит, ты все знаешь? Я же никому… Кто сказал?
Отрешенные глаза Дьоллоха округлились:
– Что-о? У тебя есть близнец-хранитель? Идущий впереди?!
Атын не успел ответить. На тропе, ведущей из лесу, показался всадник.
Конь был странного цвета – солнечно-рыжий, с белым пятном на лбу, а человек седой, но не очень старый. На правой щеке его белел шрам-зигзаг. «Молниеносный», – сообразила Илинэ. Она знала, что суровые ботуры живут в заставе, куда невоенные люди раз-два зимой собираются на общий сход в Двенадцатистолбовой юрте, а в другое время без нужды не ходят.
– Багалык, – прошептал Атын, отступая к зарослям тальника.

* * *

Хорсун быстро оценил обстановку. Задержал взгляд на топорике, проваленном обухом в вязанку. Спешился, коротко кивнул на испуганное приветствие мальчишек и не спросил новостей. Что спрашивать? Любому ясно: было сражение, пролилась кровь. А главная «новость» теперь покоилась на земле и не подавала признаков жизни. Рядом на истоптанной траве валялась чья-то попорченная праздничная одежда.
– Что с ним? – кивнул багалык.
Горбатый паренек пожал плечами, не в силах молвить ни слова.
– Помер, – выдохнула из-за его плеча растрепанная девочка.
– Как это случилось?
– Я его немножко стукнул, – пробормотал горбун, опустив глаза. – А он упал и… больше не встал.
Девочка выдвинулась вперед:
– Нет, не Дьоллох ударил, а я. Ногой, – подумав, добавила она.
– Не слушай их, багалык, это я убил Кинтея, – прогундосил, вылезая из кустов тальника, мальчуган с расквашенным носом. – Не хотел, но нечаянно… убил. Так получилось… Я виноват, меня и забирай. – Он подошел к брату. Глаза сквозь щелочки опухших век сверкнули отчаянием. Мальчик не лгал.
Багалык подсел к сраженному парню, пощупал запястье. Хмыкнул и вдруг сильно хлопнул по щеке. По второй щеке большая ладонь без всякой жалости шлепнула еще сильнее. Павший зашевелился и, глубоко вздохнув, закашлялся.
– Живой ваш мертвец, – засмеялся воин.
– Живой! – звеняще отозвалась девочка.
Птицей вспорхнула к застывшему изваянием мальчонке с расшибленным носом. Затормошила, крича:
– Атын, ты не убил его! Он живой, живой!
Кинтей сел. Покачиваясь, протер чумазое лицо с пылающими от пощечин скулами. Ошалело вытаращился на багалыка.
– Доброе утро, – весело поприветствовал Хорсун.
Ничего не соображая, парень мотнул всклокоченной головой и попытался подняться.
– Э-э, а это еще что такое? – Багалык вытянул из-под него что-то странное, похожее на высушенного суслика. Озадаченно уставился на хвост, оказавшийся витым шнурком, и порванный кошель. Из него и вывалился закостенелый трупик.
– Это мое! – громко крикнул Атын и выхватил сусличьи мощи из рук багалыка. Никто и подумать ни о чем не успел, как мальчик, прижав к груди диковинную игрушку, помчался по береговому лугу.
Он несся опрометью, несмотря на то что окровавленная рубаха прилипла к телу и стесняла движения, и уже пересек излуку, когда наперерез ему из кустов вылетела гурьба вопящих людей. Впереди бежала истошно голосившая женщина. За нею поспешал грузный парнишка, задыхаясь и вереща:
– Вот он, убийца, вот колдун, ловите его!
Круто поменяв направление, Атын повернул к горам.
Наверное, за ним бы погнались, если б не воин. Он встал на пути, и лицо его было обидно насмешливым. Передние чуть замедлились. А тут еще поднялся «убиенный» и, прихрамывая, двинулся родичам навстречу. Женщина и толстяк застопорились на ходу и повалились наземь под напором задних.
– Чего орете? – скривился Кинтей в досаде. – Не видите, что ли, – живой я.
Он поворотился. Не глядя на багалыка, окинул девочку ненавидящим взором и процедил сквозь зубы:
– Тонготский подкидыш! – Погрозил кулаком Дьоллоху: – Передай кузнецову отродью – встретимся еще…
Преследователи помогли подняться толстяку и женщине. Пошумели, топчась на месте. Стоит ли вздорить с багалыком из-за пустяков? Охотники до чужого добра достаточно проучены и больше сюда не сунутся. Кинтей почти не пострадал, если не считать ушибленного колена. Гомоня и размахивая руками, ватага скрылась за излукой.
Девочка подобрала с земли потоптанную одежку и громко всхлипнула. На белой ровдуге платья темнели следы грязных ног, от брызг крови подол окрасился пятнистой ржавью, несколько бубенцов оторвались.
Ползая по траве в поисках украшений, Дьоллох пробурчал:
– Не реви, матушка почистит.
Тронув поводья, отъезжающий багалык усмехнулся. Храбрая девочка плакала из-за платья. А ведь только что не побоялась страшную вину на себя взять. И дралась, надо думать, отважно, с мальчишками наравне. Хорош и паренек-калека с красивым именем Дьоллох – Счастливый. Да и второй, убежавший со своим сушеным зверьком… Как его – Атын, кажется? – тоже отчаянный малый. «Кузнецовым отродьем» назвал его Кинтей. Сын Тимира, судя по этим словам. Знать, уродился в родову, знаменитую наследной силой, коль удалось уложить почти взрослого парня.
Хорсун видел Дьоллоха раньше на праздниках, слышал хомусную игру юного искусника. А двое младших, выходит, приемыши Лахсы и Манихая. Ладных детей вырастили эти вроде бы несуразные люди.
Прежде чем тропа повернула в лес, багалык, сам не зная зачем, обернулся. Девочка перестала плакать. Прижимая платье к груди, она внимательно смотрела на Хорсуна. Взлохмаченные кудри темным облачком обрамляли круглое, в грязных потеках лицо. Багалыку вдруг стало жарко: это лицо ему кого-то мучительно напоминало. Кого же?.. Сколько ни силился, так и не смог вспомнить.

* * *

Илинэ пришла поздно. Молча шмыгнула за занавеску, но Лахса заметила припухшие глазенки, порванный рукав на локте, и сразу сердце зашлось. Метнулась к дочери:
– Где была так долго? У кузнецов? Кто обидел?
Девочка опустила голову, и по щекам снова покатились слезы:
– Мы подрались…
Лахса ахнула в изумлении:
– С кем? С Ураной?!
– С чего бы я стала драться с тетушкой? – поморщилась Илинэ, вытирая ладонью лицо. – Она мне платье сшила. Белое… А я его на землю уронила, когда мы с Дьоллохом и Атыном немножко подрались с мальчишками, что живут у другой излучины.
Не сумев подавить судорожного вздоха – последыша плача, девочка подала свернутое в ком платье. Лахса встряхнула, сокрушенно цокнула языком:
– Да-а, красивое какое… было. А кровь откуда на нем?
– У Атына нос разбился.
– Сильно?
– Не очень. Ну, может, маленько сильно…
Дочь прижалась к Лахсе, горячо задышала в грудь, и женщина постаралась влить в голос как можно больше бодрости:
– Ничего страшного. Почистим, подбелим платье, Урана и не заметит.
– Матушка, что значит «тонготский подкидыш»? – глухо проговорила Илинэ.
Лахса затаила дыхание, съежилась пышным телом, как гора, пожелавшая превратиться в мышь…
– Так назвал меня Кинтей из чужого летника. Матушка, спросить хочу… Вы с отцом воспитали Атына. Он – сын кузнеца. Об этом все знают. Скажи, а я? Кто – я, чья? Мне ты родная?
Вот и настало время вопроса, с боязливым трепетом ожидаемого с давних пор. Людскую память не смоешь дождями времен, злую молву плотиной не преградишь…
– Нет, – скорбно и честно ответила Лахса. – Нет, Илинэ, не я – та, что носила тебя в чреве. – Встретив беглый горестный взгляд, заторопилась: – Но разве это важно? Ведь главное, что ты любима, как кровное, родимое дитятко. Значит, я – родная тебе.
Лицо девочки на миг прояснело и тут же вновь омрачилось:
– А кто она – моя настоящая матушка?
– Женщина из неизвестного тонготского кочевья, – обреченно вздохнула Лахса. – Видимо, умерла от тяжелых родов… Тогда как раз случилась сильная буря. Может, ты слышала – год твоего рождения называют Осенью Бури. Крупный град побил зверей и птиц в лесу, деревья валились, горы и небо тряслись. Кочевники бежали от страшных вихрей, а тут еще это несчастье – умерла бедняжка… Погребли ее, верно, где-нибудь в ущелье, – камнями завалили, песком засыпали. Не до ладных похорон в лютую пору. А тебя, новорожденную, подкинули к жрецам…
– Вот почему подкидыш, – поняла Илинэ. – Стало быть, моя матуш… та женщина умерла из-за меня?
В застарелые опасения Лахсы ринулся новый страх: девочка еще и в чьей-то смерти винить себя начала!
– Что ты, что ты, никто в этом не виноват! Так распорядился бог-случай Дилга.
– А отец? Куда делся мой настоящий отец?
– Откуда мне знать?! – вскричала Лахса в тоске, рискуя разбудить храпящего на весь дом Манихая.
Заскрипела дверь, впуская вошедшего бочком Дьоллоха. Лахса с облегчением отступила от Илинэ, заторопилась к нему и снова остановилась: лицо сына было чисто умыто, а под скулой багровел кровоподтек.
Распрямив перед матерью плечи, Дьоллох невольно скривился от боли. Лахса пересилила себя, не стала унижать взрослого парня оханьем и причитаниями. Остановилась подле, сложив на груди руки. Уверенная, что второй драчун моется во дворе, спросила, чтобы заполнить затянувшееся молчание:
– Атын где?
– Не знаю.
Лахсе показалось, будто не только она сама, а вся юрта начинена сердечными терзаниями и смятением, и тревожно выжидает чего-то.
– Разве вы были не вместе?
– Да. – Дьоллох покосился на сестренку. – Но потом он ушел.
– Уже поздно, скоро ночь!
– Мы искали…
– Придет, никуда не денется, – подал голос проснувшийся Манихай. Закряхтел, поднимаясь: – И раньше такое бывало.
…Верно, Атын пропадал и раньше. Три весны назад в Месяце белых ночей также не пришел домой. После долгих поисков, почти на рассвете, нашли спящим под сосной на горной опушке. Измученная Лахса тогда едва не задушила мальчишку в объятиях, одновременно вымещая пережитый ужас крепким тумаком:
– Ты почему ничего не сказал и ушел?! Напугал всех!
Атын смотрел виновато, но был рассеян и не мог скрыть какой-то невнятной радости, будто его разбудили посреди счастливого сна. После рассказал, что шел вверх в гору просто так, шел и шел, – казалось, тропа присыпана не старой хвоей, а стриженой шерстью золотого оленя, – и уже собрался повернуть домой, как вдруг Великий лес начал разговаривать с ним. Шелест деревьев, свист ветра и дразнящий шепот эха складывались в узоры красивых слов-звуков. Атын хорошо понимал эту странную речь и сам отвечал похоже – тихим смехом и свистом. А тропа звала в зеленую глубину вечера, выпевала шорох веселых шагов и обещала волшебство, и не обманула. На тропу выскочила лиса, оскалила пасть в улыбке и побежала сбоку – собака, и только! Атыну совсем не было страшно. Очутившись у сосны на опушке, сел на пушистую шкуру травы, погладил рыжую спутницу по спине и услышал гул мягких почв, поманивший прилечь. Лисе стало неинтересно, повертелась немного рядом и растворилась в лесу.
Лицо и руки защекотали стрекозьи крылышки, вначале робко, затем все смелее и смелее начали ластиться мелкие духи, детки Эреке-джереке. В густом звонком воздухе всплывали нежные лица, лукавые глаза-светлячки, под разноцветными платьицами мелькали крохотные ножки. Атын лежал, шелохнуться не смея, и незаметно уснул…
Манихай не поверил ни единому слову. Малец, конечно, сочинил сказку, мечтая о невозможном. Либо пересказал виденное в грезах. Мало ли что приблазнится в тайге, погруженной в колдовскую белую ночь.
Лахса рассудила: мог посмеяться над мальчишкой дух лесной, известный шутник Бай-Байанай.
– Никому не болтай о своих разговорах с лесом, – сказала Атыну.
Он послушно кивнул:
– Не буду. А то Эреке-джереке перестанут показываться и звери не будут улыбаться мне, да ведь, матушка?
Лахса подумала: что, если и в этот раз Атын забрел далеко, уснул под деревом, а тут его лесной старик учуял, не успевший насытиться дарами лета?!
Постаравшись прикрыть безмятежностью страх разбереженного сердца, она неторопливо выпила воды, постояла у порога, полная видений одно жутче другого, и сказала обыденно, как о заблудившейся корове:
– Пойду-ка я, поищу.
– Я с тобой! – вскинулся Дьоллох.
– И я, – уцепилась за рукав Илинэ.
Манихай только ладонью махнул:
– Идите, идите, а то и впрямь как бы чего… Я дома подожду, вдруг явится.
…Белая кумысная ночь спрятала луну и звезды в сплошном серебристом мареве. Обволакивая траву и низкие кусты, стелилась влажная дымка, словно хозяйка Земли Алахчина надавила на пышную грудь и опрыскала лес живительным млечным соком. Время двух варок мяса дети и Лахса безуспешно искали окрест, звали: «Где ты, ответь!» Потревоженные листья сонно шептались: «Кто выкликал кого-то, не называя имен?»
Спеша за матерью, размашисто ступающей по горной тропе, ребята о чем-то заспорили. Лахса потихоньку умерила шаг, прислушалась.
– А я говорю – у Атына есть Идущий впереди, – убеждала Илинэ брата.
– Чушь, – возразил Дьоллох, – нет и не может быть у него двойника. Гораздо интереснее тот скелетик, который он таскает с собой на шнурке в кошеле от кресала. Не побоялся вырвать из рук самого багалыка. Знать, эта луговая собачка ему зачем-то нужна. Надо же, мне ничего не сказал!
– Тогда объясни, как Атын сумел оттолкнуть Кинтея, не прикоснувшись к нему? Не суслик же мертвый здоровенного парня пнул! Топпот кричал, что Атын – колдун…
Дьоллох задыхался, кажется, больше от возмущения, чем от ходьбы:
– Все у вас с ним какие-то секреты!
– Ты сам слушать не хочешь ни меня, ни Атына.
– Забудь его имя, пока мы бродим в лесу! У леса много ушей и глаз, у гор одно эхо, да всезнающее и многоголосое. Если брат заимел двойника, о том тем более нельзя говорить! – Дьоллох помедлил. – Но скорее всего он возомнил духом-хранителем свою дурацкую игрушку.
«Об Атыновом близнеце речь вели», – уразумела Лахса. Вот оно как обернулось! Должно быть, Манихай рассказал детям байку о старом Торуласе и его двойнике. Женщина вспомнила: Атын лепетал что-то подобное, когда нашел закостенелый трупик братца, засунутый в щель…
– Матушка, я, кажется, знаю, где он, – сказала вдруг за спиной Илинэ.
Шумно отдуваясь, Лахса остановилась.
– Где же?
– Думаю, в пещере под Скалой Удаганки…
– Ты тоже была в пещере? – сузила глаза Лахса, только теперь осознав, в какие дебри заходят ее ребята. А она-то, наивная, полагала, что бродят с соседской детворой на ближних лугах!
– Да, – виновато подтвердила девочка.
Признание сестры ошеломило Дьоллоха:
– Сколько раз твердил, чтобы не смели никуда убегать без меня!
Раньше Лахсе не приходилось бывать в воспрещенных горах, высоком владении жрецов, где горные духи немилостивы к женщинам. А кое-кто из соседок, между прочим, собирал ягоды в здешнем лесу, и ничего страшного не произошло.
Лахса решительно повернула к жреческому селенью.
Грозные ветра гудели в угрюмых вершинах. Оглядываясь пугливо, женщина дивилась: причудливые скалы напоминали вставших на дыбы коней. Их вздернутые кверху маковки-морды заволокло мглистой пеленой поднебесья. Казалось, кони вот-вот опустятся на землю и великанские копыта придавят людей, в страхе бегущих по каменным стежкам. Махина Каменного Пальца вздымалась над всеми горами. Облака клубились тут особенно низко. По белой тверди утеса, теряясь в тумане, змеилась лестница с трехрядными поручнями с обеих сторон. В гладком подножии ни мха, ни лишайника, лишь по краям откинуты лопнувшие слоистые пласты, будто чудовищный перст только что проткнул подземные толщи. За утесом смутно темнели юрты жрецов. В окошке ближней, должно быть Сандаловой, мерцал огонек.
Миновав, наконец, опасное место, спустились к Скале Удаганки. Еле заметная тропка, видно звериная, исчезала в кустах. Подняв глаза на скалу, потрясенная Лахса прижала ко рту ладонь:
– Ой, как живая!..
Лицо скалы, словно прямо в небе вырезанное, смотрело на них из-под волнующейся дымки пристально и строго. Оскальзываясь на остром щебне, сквозь колючий шиповник Лахса устремилась к округлому камню – стражу пещеры. Зашла, и силы покинули – сползла по валуну, осев на пол.
Атын спал почти у входа, у левой стены. Опухшее лицо его было зверски избито, рубашка вся заскорузла от крови… А по стене, внезапно залившейся лучами восходящего солнца, над яркой травой и цветами летела белоснежная кобылица, во всю ширь распахнув перистые крыла!
Дьоллох тихо ахнул, да так и остался стоять с открытым ртом. Илинэ прислонилась спиной к противоположной стене, восторженных глаз не сводя с дивного рисунка.
Завороженная Лахса потеряла дар речи. Она когда-то видела старинное полотно шелк, расписанное диковинными облаками и звездами, – должно быть, сама красота небесных ярусов жила в искусных пальцах чужеземного мастера. Доводилось рассматривать Лахсе и танцующих человечков на священном Камне Предков, намалеванных красной охрой древним шаманом. Соседка говорила, что в пещере этого камня, где юные воины проходят неведомое испытание на Посвящении, будто бы тоже нарисованы люди. Их пращурные души вольны предсказать ботурам боевую смерть…
Но все это было другое. А здесь крылатая кобылица Иллэ неслась навстречу, косясь на Лахсу иссиня-черным выпуклым глазом. Вот-вот вырвется из стены и унесется в небо с шумом и ветром…
Неуловимые, странные мысли волновали растерянную женщину. Лахса не могла объяснить себе их болезненной нежности. Не умела истолковать хрупкого и живого, воочию зримого чуда. Смежила усталые веки, подумав, что выше джогура, чем у Атына, она никогда не встречала.
Под стеной рядом со спящим мальчиком валялись цветные лоскуты ровдуги и размахренная лучинка, стоял испачканный белой краской туесок.
– Почему он нарисовал кобылицу? – спросила Лахса и устрашилась собственного голоса. Он словно брешь прорубил в почтительной густой тишине.
– Я попросила, – еле слышно пробормотала Илинэ.
– Почему? – повторила Лахса.
– Так, – потупилась девочка, – это мой сон.
– Я предупреждал, что нельзя, но они меня не слушаются, – пожаловался, отмирая, Дьоллох.
Голоса разбудили Атына. Помогая мальчику подняться, Лахса почувствовала на его груди что-то выпуклое и твердое. «Близнец», – поняла женщина, и горло ее перехватило отчаяние.

Домм третьего вечера. Кумысный праздник

В какое бы время года ни явилось на свет дитя, незримые лучи за его спиной взмывают кверху в Месяце рождения – вот почему счет человеческому бытию ведется по прожитым веснам. День весеннего равноденствия дарит триединой душе связь с небом. До конца своего срока на Орто человек с солнечными поводьями может рассчитывать на помощь богов.
Вершина Нового года – Новой весны – празднуется в день самого долгого солнца, что в середине Месяца белых ночей. В этот день открываются двери миров. Боги, спустившись до пешего неба, прислушиваются к просьбам смертных, и все сущее славит Белого Творца.
Накануне праздника жрецы окурили поляны Тусулгэ дымом растений, изгоняющих бесов. Украсили березовые рощи волосяным вервием с дарами добрым духам, окружили алас священным кольцом. С появлением юной луны Сандал окропил маслом комель Ал-Кудук – Матери Листвени – и попросил у великого древа удачи для большой благодарственной молитвы. Готовясь к торжеству, он ел в последнее время скудно, пил лишь ледовую воду и ни с кем не разговаривал. Посредник между мирами должен быть чист духом и телом. Лишь под утро перед праздничной церемонией выпил чашку свежих сливок для придания бодрости телу.
И вот по горам веселым топотком промчались звуки многоступенчатого бубна высокого неба – праздничного табыка. Под ликующий бой и грохот Тусулгэ начала наводняться народом. По Большой Реке приплыли плоты и лодки гостей. Всюду слышались приветствия знакомых, не видевших друг друга долгую зиму:
– Есть новости?
– Есть!
Главный жрец встал в середине аласа у трех коновязей, повернул лицо к востоку. Три лошадиных головы выступали в навершии среднего столба. Они означали восход, зенит и закат. Второй столб наблюдал за происходящим в сторонах света восемью зоркими глазами четырехглавого Эксэкю. Третий, в виде чорона, замыкал коновязный Круг. Как на любой кумысной чаше, на этом чороне были вырезаны трехпоясные узоры. Рисунчатые полосы имели собственные имена: широкие и тонкие – Земная сила, ломаные линии – Урасы, треугольники – Сущее с плодами. Такой же кубок, новый и полный кумыса, желтел в руках Сандала. За правым его плечом костоправ Абрыр держал наготове священный ковш с тремя прорехами. Слева травник Отосут приподнял над собой белый дэйбир. Дальше в два ряда выстроились по росту остальные озаренные с чоронами меньшей величины и дети в светлых одеждах.
Чудесно прозрачно текущее время равновесия между белой ночью и солнечным утром! Гибкие мгновенья можно сжать, как кустик ягеля в горсти. Или, наоборот, расправить и удлинить… Разговоры примолкли. Легкий ветерок Тусулгэ перестал бренчать колокольцами на дохах жрецов. Стало тихо-тихо. Так тихо, что замер воздух.
Но неожиданно послышался свист северного ветра! Глумливый и шумный, он закружил у трех коновязей мутным смерчем, повертелся и схлынул, оставив на главном столбе черную птицу.
– Ворона! – охнули, зашевелились люди.
Покрутив лоснящейся головкой, мерзкая вещунья на всю поляну проорала: «Каг-р, кар-ра, кар-р!» Из тяжелого чорона Сандала прежде времени выплеснулись капли кумыса. Словно студеная зыбь прокатилась по дрогнувшей левой толпе женщин, тревожным шепотом – по правой мужской. Недобрую примету явила носительница темных сил!
Нарушив равновесие, злодейка снялась с коновязи, сделала над аласом зловещий круг и унеслась за рощу. Но тут на востоке показался первый светец, и все облегченно вздохнули – никакой вороне не отменить праздничного восхода! Вслед за тем вспыхнули, окрасили небо румянцем лучистые вестники и выглянул краешек малинового диска. Осязаемое время отчетливо ускорило нежные шаги мгновений. И то ли земля вокруг себя обернулась, то ли боги запустили вращаться в небе вселенский ытык – выплыло вызревшее солнце вершины года. Огромное, лучезарно-огненное, ослепительно-белое, оно было как… с чем бы сравнить? Как солнце! Ибо ничто не сравнится с ним, самым лучезарным и ослепительным.
Солнце отразилось в засиявших глазах людей, разгорелось в гривнах и серьгах, блеснуло в каждом кумысном кубке.
Передав Абрыру чорон, Сандал зачерпнул кумыс дырчатым ковшом и брызнул во все восемь краев Орто – оросил землю живительным соком, как человек-мужчина орошает женщину во имя рождения новой жизни. Махалка, замелькавшая в руке Отосута, нагнала ветер аласа, чтобы щедрые брызги унеслись далеко.
– Домм-ини-домм, – пропел-прогудел Сандал волшебные звуки, отворяющие врата миров.
– Домм-ини-домм! – Он теперь всегда произносил эту запевку-ключ, десять весен назад услышанную в песне небесного огня.
– Домм-ини-домм! – трижды, как когда-то в пещере Скалы Удаганки, где он нашел жену багалыка… Но об этом сегодня нельзя вспоминать. Жрец постарался закрыть дверь, выпустившую сквозняк виноватой памяти. Из груди вырвались первые слова молитвы:
– О Великий! О Белый Творец, Созидатель всех сущих миров, обитающий во временах на вершине девятых небес!.. 
Еще в селенье верховного Ньики, многие весны обучаясь мастерству песнопений, Сандал овладел их секретами. Звуки, вызванные игрой голосовых связок, грудного голоса и подголосков живота, подстраивались под течения ветров, приносили всеобщее умиротворенье и согласие душ. Важны были место и время, смысл и число слов, их очередность и красота созвучий. «Чувствуй слово в себе, как твоя кожа чувствует освежающий ветер, как горло ощущает прохладу родниковой воды», – говорил белобородый Ньика… Но сегодня темное предвестье сбило настрой, и часть нужных слов вылетела из головы. Пришлось собрать те, что приспели в смятенные мысли. Что бы ни случилось, главный жрец отвечает за действенность молитвы. Она призвана дать людям широкое дыхание и расправить им плечи. Должна бесследно уничтожить дурную примету, даже если в голове Сандала, стоящего у мировых врат, сейчас растерянность и хаос.
В отчаянии обратившись к Творцу, жрец в мыслях произнес Его подлинное Имя. И снизошло: голос освободился от напряжения, вспомнились подготовленные слова. Молитву подхватил ветер и разнес округ. Она зазвучала увереннее и громче.
– Щедрый свет – из очей Твоих, лунный обод – ухо Твое, гром раскатистый – речь Твоя, молний блеск – Твой разящий кнут! О Небесный Отец, прошу: недозрелых Твоих наставь на немеркнущий веры свет! Невезучим Твоим шепни заповедную предков мысль! Нездоровым Твоим дай сил слабость немочей одолеть! Пробуди зерна новых душ в чашах-лонах, что ждут давно! 
Молитва росла и разбрасывала искры эха в горах, влетала брызгами радости в раскрытые входы миров! Сандал наконец почувствовал ее вдохновляющую силу. С трепетным благоговением внимал ей народ, очищаясь и светлея. Озаренный этим чудом, жрец будто приподнялся над землей на высокой волне объединенного духа.
Вдогон за Сандалом помощники троекратно возносили чороны к небу и разбрызгивали на траву кумыс, освященный Белым Творцом и Солнцем. Мужчины и женщины с обеих сторон, тоже чуть расплескивая, отпивали по глотку из своих кубков. Березовый воздух Тусулгэ исполнился матового сияния – снизошла белая благодать. Небо соединилось с Землей, а люди соединились с Землею и Небом в единый Круг со всем сущим, что разделяет общую жизнь в Великом лесу.
Дети с длинными поводьями за плечами выбежали на середину аласа и превратились в божественных жеребят. Закинув головы, они то собирались в сверкающий круг, то рассыпались парами. Издавая серебристое ржание, с притопом-прискоком закружились по поляне. Солнечными зайчиками мелькали над травой резвые ноги, обутые в белые сапожки-торбаза. Лучи-поводья выплетали в воздухе бегучие узоры священных знаков.
– Благородный конь Дэсегей, чистый делом, нежный умом, из жилья о восьми углах за восточной алой грядой! 
Сандал пел с присущим этому благодаренью гортанным отзвуком. Чарующий танец юной весны размягчил женщин, а суровые мужи украдкой вздохнули о прошедшей молодости. О стариках что и говорить – гордились внучатами! Высмотрев среди танцующих ненаглядного сына, плакала от счастья кузнецова женка Урана. Она не заметила Илинэ, не увидела ее старательно вычищенного, заново отбеленного платья…
Младшие жрецы завертели лучинки в середке сухого полена, и вскоре их ладони окутались дымком. Добыли огонь Нового года. Молодые матери встали вокруг, подтолкнули одна к другой нарядных малышей, встретивших первую весну. Зазвенели медные бубенцы на бело-серых платьицах из нежного меха белки-летяги, на бело-пятнистых рубашонках из брюшного рысьего меха. Заблестели, заиграли лучами медные гривны с оберегом хаххаем. Детки падали и вставали, и переходили из рук в руки, семеня пухлыми ножками вокруг причащающего огня.
Как жертвенный дым, густы и пряны похвалы божествам, духам Земли и вод, усадеб и очагов. Крепко воскурились ароматные травы, краснощекий дух-хозяин поднял к небу масло и лакомства в дымной чаше. Затрещит ли громко полено, отскочит ли уголек, ветер ли потянет за собой клубящийся дымный рукав, – все в праздничном костре предсказывает и вещает, успевай только спрашивать. Три дня будет гореть костер, меняя цвет пламени с утра до ночи, с ночи до утра.
Завершая церемонию, Сандал зачерпнул полный ковш кумыса, подкинул его высоко и закричал:
– Уруй!
Едва подхватившись, радостные возгласы тут же умолкли. Досадный камешек подвернулся под священный черпак. Засуху пророча, набок посудку свалил.
Ни разу не случалось у Сандала такой неприятности. Ох, неспроста мучила небо и землю сухая гроза!
– Белый Творец, – пробормотал жрец в замешательстве, – благодарю за предостережение… За то, что не дал ковшу низвергнуться донцем вверх, не предрек Элен большего несчастья…
Второй раз все получилось как надо – белые брызги кумыса полетели весело и обильно.
– Уруй! – на все голоса завопил алас.
Какие бы приметы ни портили настроение, все равно – уруй! Быть праздничным потехам и лучшей еде. Люди расселись вокруг симиров. Вновь наполнили чороны – и потекли ручьи и реки кумыса! Кольцо аласа насквозь пропиталось жертвенным хмелем.
Кумыс принесли из всех родов. Хозяйки ревниво пробовали его друг у друга, определяя, у кого он чересчур кислый либо постный, а чей правильно «дошел». Каждая была убеждена: именно ее напиток самый вкусный – терпкий и острый, – шипит пушистым верхом, щекотно шибает в нос игристыми пузырьками. Выпьешь полную чашу веселящего кумыса – голова станет светлой, в животе зажжется огонь и ноги сами пустятся в пляс. Выпьешь лишку – в голове помутится, живот отяжелеет и ноги откажутся держать непослушное тело. А больше в тот день уже не выпьешь…
Дома для семьи пищу готовят женщины, а на праздниках у костров заправляют мужи. Тут и посуда огромна, и мясо варится большими кусками, печется целыми стегнами. Человеку-мужчине, потомку охотников, легче определить время готовности разного по вкусу мяса. У каждого отвечающего за праздничную еду свои обязанности. Верховые пригоняют с поля не знавших узды и ярма коней и быков; ловцы набрасывают арканы; скотобойцы обрывают становые жилы; обдирщики снимают шкуры; мясорубы разделывают туши.
Весело смотреть, как хлопочет, круглым шмелем летает-жужжит над котлами дружинный мясовар Асчит. Чего только не умеет готовить мастер искусных блюд! Говорят, перешагнув через запрет, он варил мясо домашнего скота даже с лесной дичью. Духи животных не обижаются на него, не ссорятся между собой. Необыкновенно вкусной получается у Асчита мудрено сготовленная снедь. Знать, благосклонен к нему дух тайги Бай-Байанай, коль прощает подобные причуды.
Помощники мясовара мыли-полоскали кишки. Смешивали молоко и душистые травы со светлой отстоянной кровью для лакомой белой колбасы, густые остатки темной крови – для колбасы попроще. Другие снимали золотистые лохмотья пены в котлах, протыкали мясо узким батасом. Если вытекающий сок прозрачен, значит, готово. Третьи нанизывали на заостренные палочки дымные куски жеребячьих грудин и раздавали по Тусулгэ. Четвертые пекли на прутьях бычьи мошонки и подносили мужчинам. Женщины фыркали в сторону и прикрывали ладонями лица. Носящим платья запрещено смотреть, как носящие штаны вкушают сомнительное яство, срезая твердую шкурку ножом.
Прохожие останавливались поглядеть на состязание знаменитых рыбоедов. Новый невод достанется тому, кто съест вареного карася быстрее остальных, не повредив при этом его скелета. Обладатели особо проворных языков придерживали карасей пальцами с обеих сторон. Словно на диковинном инструменте играли, поводя то хребтом, то брюшком у края чуть раскрытых ртов. Лица у рыбоедов бесстрастные, глаза отрешенные, а с карася не то что кусочек – крошка не падает, все успевает подобрать юркий язык, бешено мелькающий между губами. Зрители еще и семи раз в ладоши не хлопнули, глядь – первый умелец отставил чистейший рыбий остов: эй, поглядите-оцените, не моя ли победа, не моим ли назовете невод?
Рядом голые по пояс маслоеды подставляли разинутые рты под запрокинутые ведерные бурдюки. Плавленым золотом текло в луженые глотки топленое масло, подрагивали и урчали тучные животы.
– Эх, пусть пропадает дурная утроба, чем добрая еда! – утирая блестящие подбородки и шеи, вздыхали толстяки. Потом им поститься три дня, не есть ничего, кроме кипяченых сливок. Не бурдюками, конечно, – ложками. По одной в день. Может, еще придется тащиться к знахарке Эмчите за средством от бунта в желудке. Есть чем рисковать, зато если выпьешь масла больше всех – получишь медный котел в награду за отчаянное обжорство.
Вслушиваясь в смачное рыганье маслоедов, старый табунщик Кытанах качал головой:
– В мое славное молодое время иные прорвы, бывало, высасывали масло трехведерными бурдюками! После думать не думали о вяжущем супе с лягушачьими лапками. Здоров и силен был народ, не то что нынче…
Сам дед хлебнул кумыса с чашку, маслом угостился с ложку, колбасы пожевал кружочек и был раздосадован – объелся.
…На двенадцатом году, прожитом сверх высшего человечьего века, седина старика окрасилась в бронзовый цвет. «Как желтоволосый нунчин стал», – удивлялись люди. Кытанах объяснял произошедшую с ним перемену ржавчиной макушки, ведь несчитаное число снегов и дождей на нее выпало.
Смерть Ёлю словно забыла о старце. Сандал подарил долгожителю костяную пластинку с отметинами его весен и велел каждый год добавлять новую насечку: «Будет чем поддразнить одноглазую, когда придет за тобой».
Кытанах был самым многовёсным человеком в Элен, старше Хозяек Круга, старше, может быть, всех стариков в Великом лесу. Но ни разум, ни силу корней памяти не потерял. Ноги, хоть и с трудом, продолжали носить тщедушное тело. Вот только со зрением вышла беда. Дед неотвратимо погружался в беспроглядную ночь. Травник Отосут пытался спасти его глаза. Чего только не перепробовал: заставлял смотреть вдаль сквозь глазницы рысьего черепа, пугал беса глазной болезни, внезапно выкрикивая его имя в лицо старику; тщился с секретными заклинаниями выдернуть бельма, пристужая их к замороженной серебряной палочке. Ничего не получалось. Что-то, выходит, должен был забрать расчетливый Дилга взамен дарованной табунщику длинной жизни.
Семь весен назад похоронив старуху, Кытанах перешел жить к напарнику Мохсоголу, и тот стал его глазами.
Не зря носил Мохсогол имя остроглазого ястреба. Правда, уши его слышали не так чутко, как раньше, зато словоохотливость ничуть не убавилась. В подробностях рассказывал другу обо всем, что видел, а о чем по слабости слуха и памяти не успевал поведать, удачно домысливалось зорким воображением слепого. Кытанах теперь говаривал:
– Пусть из моего зримого мира ушли все краски, кроме черной, зато слышимый мир стал еще более широким и пестрым.
Миловидная баджа Мохсогола, ровесница его старшей внучки, преданно ухаживала за обоими стариками и одряхлевшими старшими женами мужа. Правнуки часто прибегали поиграть с младшим дедовским сынишкой, которого любила и баловала вся семья. Девятивёсный Билэ́р, испугавшись чего-то в младенцах, был до сих пор немым, только мычал да гукал, а нынче, к общей радости, заговорил.
В последнее время старым друзьям понравилось лечиться. До изнеможения просиживали они в Горячем Ручье, что протекает по восьмигранной поляне у Матери Листвени. Растирали поясницы ядом гадюки и смесью сажи с девятью ложками масла, испрошенного из девяти юрт. Пили отвар из коры и семян четырех хвойных деревьев. Проверяли целебность кабарговой струи, пропуская через мешочек с нею жильную нить. Выйдет нить золотистая – значит, доброе лекарство, а просто вымокнет – стало быть, выкидывай без сожаления.
Подогрев снадобье, с головой закрывались шкурами и дурели от вдыхания мощного запаха, поддерживающего в человеке-мужчине бодрость и силу нижних мышц. Потом ночами Кытанах слышал, как Мохсогол, кряхтя и постанывая, пробирается к постели младшей жены. Может, затем, чтобы она, горячая, согрела его вечно мерзнущие ноги?..
Уходить по вечному Кругу дедам вовсе не хотелось, а хотелось, пусть согнутым, пусть слепым да глухим, жить-поживать в любимой Элен.
– Эй, Мохсогол, мое сытое пузо растряски требует. Не пора ли нам прогуляться? – заерзал Кытанах, поглаживая тощий живот.
Старики помогли друг другу подняться. Оперлись каждый о свой посох и, покачиваясь на неверных ногах, отправились по кольцу аласа обсуждать-порицать состязания могучих и ловких. Попутно вспоминали давние весны, когда каждый был силачом, а стрелы на лету рукою ловил! А еще Мохсогол был не прочь поглазеть на красавиц. Почему нет? Уж тут-то с его стороны никаких порицаний не будет, одни похвалы. Лишь бы Кытанаху ничего не забыть рассказать!
Девушки весь год тайком корпели над шитьем, чтобы матери в желанный день подумали с гордостью: «Ох и мастерицу же я вырастила!» Чтобы отцы улыбнулись грустно: «Вырос мой жаворонок», а подружка ахнула от зависти: «А я так вышить не сумела!» И чтобы тот, высокий, с густыми бровями, который совсем не замечает, вдруг оглянулся, вздрогнул и глаз не смог отвести…
Грехом считается, если юные носят богатые вещи, но сегодня – можно, сегодня – праздник! Было за что благодарить родителей, постаравшихся справить любимицам чеканные венцы и высокие браслеты со сквозными узорами. Верхний мир обозначен в рисунке пластин венцов, на спинках нарядов вышиты коновязи Орто, а на торбазах – корни мирового древа Ал-Кудук, уходящие в землю.
Мягко облегают гибкие фигурки тонкие ровдужные платья с рукавами выше локтей. Опушка нарядов разная – у кого соболья, у кого бобровая. На груди певучие звонцы, сбоку на серебряных поясах узорчатые кошели с оберегами, маленькие батасы в кожаных ножнах. На руках прозрачные перчатки из бычьих пузырей с полосками вышивки… а украшенья перечислять устанешь!
А косы-то, косы – струятся до пояса и ниже колен! Самая длиннокосая получит нынче в подарок серебряные серьги немыслимой красоты, с ясными звездно-голубыми камушками в витых кольцах. О таких мечтают девушки всех селений и стойбищ в Великом лесу. Мастерить серьги с подвесками из небесного камня умеет только эленский кузнец Тимир.
Послышались трели Люльки Ветра, призывающей народ на зрелище. Девицы, рискнувшие войти в состязательный круг, распустили косы. Любопытные вихри, спеша ими полюбоваться, столкнулись лбами, и роскошные волосы взвеялись, распушились черными тучками. Из толпы восхищенных зрителей вышел дюжий парнище с широкими кулаками – вызвался сделать обмер. Чем же вернее измерить длину девичьих волос, как не охватом мужских кулаков?
– Эй, власомер, а намотай-ка ты гривы всех разом красавиц да и подними повыше кулак-то, – предложили в толпе. – Заодно проверим, кто из них громче визжит!
– Оглохнуть боюсь, – отшутился парень.
Переходя от одной девицы к другой, принялся перебирать «гривы» сверху донизу. Словно за ременные поручни придерживался, поднимаясь и опускаясь…
Обещанные серьги вручили счастливице, чья пышная косища не вмещалась в кулак, а длиною волосы девушки оказались в двадцатку кулаков, и на четыре из них по земле волоклись!

* * *

На краю аласа мужчины соревновались в стрельбе. Гости, приехавшие из дальних мест, с удивлением поглядывали на статную женщину, одетую в короткое платье и мужские штаны. Ее правая щека была помечена знаком-молнией, а за плечом возвышался гнутый рог боевого лука.
– Неужто из посвященных? – недоверчиво шептались чужаки, прибывшие издалека. – Неужто впрямь будет стрелять?
Свои, посмеиваясь, помалкивали. Все в Элен и других селеньях саха на много ночлегов кругом знали воительницу Модун, чей выстрел был так же меток, как слово. Возле нее стоял рослый мальчик, рыжий, точно летняя белка. По лицу, совсем еще детскому, ему можно было дать не больше двенадцати весен, но ростом он был со взрослого мужчину, и лук за его спиной не напоминал игрушечный.
Жужжали и взвизгивали стрелы, летящие в лошадиные бабки, – мишени, расставленные на трех пнях один дальше другого. Громко кричали зрители, отмечая попадания и промахи:
– Попал!
– И-и-эх, промазал!
– В цель!
Модун усмехнулась: много в жизни мелких, незначащих целей. А большая – одна.
Душой женщины управляла цель, которую она поставила перед собой в роковую ночь смерти мужа Кугаса и деверя Дуолана. Тогда ее жизнь изменилась столь же круто, как меняет направление по ветру беличий хвост-колдун, привязанный к коновязи. Иной раз Модун думала, что без той ночи ее существование было бы обделено четким смыслом, и мысленно просила прощения у воинов, десять весен назад погибших от рук предателей.
«Уничтожить белоглазого», – с этой мыслью она ежедневно вставала со своей одинокой постели.
«Пока демон жив, неспокойно погубленным душам братьев», – твердила себе перед сном.
Все достигнутые малые цели приближали женщину к главной. Она знала: рано или поздно черный странник снова появится в Элен, и знала, что не промахнется. Впрочем, все равно, от какого оружия падет ненавистный враг, – от стрелы, копья, меча или просто рук, носящих дух возмездия на кончике каждого пальца. Лишь бы случилась победа!
После безвременной гибели родных Модун целую весну не могла натянуть тетиву мужнего охотничьего лука в полную силу. Однажды, едва не вышибив большой палец левой руки ударом сутуга, в отчаянии закинула голову к небу и закричала Илбису:
– Ты пересилил меня, кровавый! Носящей платье не пройти Посвящение!
Бегала вокруг сросшихся кедров, деревьев Кугаса и Дуолана и, рыча от боли, держала горевший огнем палец, как факел на ветру. Обидно было – ведь не помогла и защитная роговая пластинка, привязанная к пальцу мягким шнурком! Модун в сердцах сорвала и выбросила ее. Носилась до тех пор, пока, запнувшись о корягу, не свалилась наземь.
Лежа в траве, женщина баюкала разбитый палец и вдруг заметила муравья, пытающегося перебраться через ремень упавшего лука. С трудом заползая на нежданную преграду, он опрокидывался обратно, однако упорно карабкался вновь и вновь.
Муравей мог бы запросто обойти ремень. Модун показалось забавным, что он не делает этого, а одержим непреклонным желанием преодолеть куда более сложный путь. Она хотела помочь настырному насекомому и подтолкнуть его к краю ремня. Но только протянула руку, как упрямец перелез через край и побежал по своим делам.
«Не иначе сердобольная душа Кугаса устала наблюдать за моими усилиями и отправила этого муравья», – подумала Модун. Отыскала защитную пластинку, кое-как привязала к распухшему пальцу и подняла лук с земли.
В тот день, борясь с неподатливым луком, она наконец сумела натянуть тетиву в полную силу.
Потом училась совершенству верховой езды и не раз падала с коня, рискуя свернуть себе шею. С боков не сходили черные синяки. Коросты ссадин трескались в движениях, словно запятки на пересушенной обуви. Но пришел день – и Модун сумела проскакать через долину, стоя в седле на ногах.
Потом она набивала кулаки о меховой мешок, туго набитый оленьей шерстью. На пальцах не заживала содранная кожа. Руки в предплечьях стонали разве что не в голос. Но пришел день – и удар Модун обрел крепость и расчет.
Потом она вырубила мечом кусты на кочкарнике в кёсе пути. Ладони покрылись кровяными волдырями и жгучими мозолями, к которым, казалось, стоит поднести кусок сухой бересты – и вспыхнут огнем.
Но пришел день, и меч стал послушен рукам Модун, как дитя.
Муравей помог вырасти ее упорству, а упорство помогло запоминать и хранить в себе с пользой опыт любого испытания. Она прошла Посвящение.
Теперь Модун на полном скаку перелезала под животом коня. Тяжелый меч ее и в полразмаха не сумела бы поднять двумя руками ни одна женщина в Элен. Да ни одна б и помыслить о том не посмела! Модун не хуже иных ботуров метала ножи и лучником была, пожалуй, лучше многих. Любой молниеносный знал: встань он на месте пня с чурбачком на макушке, стрела воительницы смахнет цель, а на его голове и прядка не шелохнется.
У Модун не было времени воспитывать сына так, как воспитывают детей в большой любящей семье. Но внимательный мальчик, которому, может быть, порой не хватало ласки и совета матери, просто следовал ее примеру… и кто скажет, что этого мало?
Остро заточенный меч сына, носящего имя орудия – Болот, лежал дома в ножнах всегда готовым к бою. Малец окреп настолько, что, похоже, настала пора рассказать ему о муравье и начать настоящую воинскую учебу. Модун лелеяла мечту уговорить багалыка принять Болота в дружину раньше положенных весен.
Сын не подведет. Его сила, ловкость и владенье разного рода оружием готовы к проверке. Посвящение даст сыну покровительство Илбиса и право на смерть врага. А если не повезет – то на свою.
…Подошла очередь стрелять.
– Наша Модун всех посрамит, – гордо сказал Кытанах, услышав ее имя. Так и вышло. Женщина натянула тетиву тяжелого лука и прицелилась. Яростный свист стрелы догнал летящий в страхе ветер, а саму стрелу, что неслась вразрез ветру, никто не увидел.
– В цель! – крикнул кто-то с восторгом.
Лошадиная бабка исчезла с самого дальнего пня.

* * *

Что могло случиться на стрельбище лучше, чем победа Модун? Разве что завтра глянуть на метание батасов и топоров. Поздравив воительницу, Кытанах кивнул Мохсоголу:
– Не на что тут больше смотреть, пошли.
На следующей поляне позади маленькой урасы слышался сдержанный гул. Зрелые мужи и молодые мужчины, эленцы и гости, жаждали испробовать себя в борьбе хапсагай. В толпе мелькали меченные молниями лица ботуров.
Хапсагай, кроме силы и ловкости, требует молниеносной скорости. Говорят, эта борьба родилась в старинных рукопашных боях. Ее изобрели потому, что древние кузнецы, еще не поднаторевшие в мастерстве, ковали слишком тяжелые латы и ломкие мечи. В жарких битвах ратники часто оставались безоружными. Что было толку расшибать кулаки о железный доспех? Придумали хапсагай, чьи приемы слыли не менее смертоносными, чем удары меча.
Со временем «бой без крови» перестали применять в сражениях, но он полюбился народу и правила его изменились. Мужчины выходили бороться аймак на аймак. Всласть намяв друг другу бока, садились за доброе угощение – кто проиграет, тот и потчует. Нынче же только мальчишки ходят «семь на семь».
Хозяйки Круга – оценщики и судьи – отбирали поборников в урасе. Обнаруживая тех, кто не воздерживался от обильной еды и питья или недавно баловался с женщинами, проницательные старухи сразу их удаляли. Сила таких воителей израсходовалась, движения утратили резвость. Отринутые, пунцовея лицами, спешили под прикрытие березовой рощи. Избранные раздевались до коротких исподних штанов и усердно натирали себя порошком из каленой древесной трухи, чтобы руки соперников не скользили по телу.
Намеченных ждал еще жребий. На голову угадавшего веточку в кулаке Третьей Хозяйки повяжут ременной обруч с белой гривкой, он будет представлять жеребца Новой весны. Тот же, кому выпадет пустая ладонь, станет Быком Мороза и получит обруч с кожаными рожками. «Быку» придется труднее. Понятно, чьей победы народ возжелает больше, ведь поединок извечных врагов – весны и зимы – предвестье того, как пройдет время-осуохай грядущего года.
Поверх голов прошедших отбор уже взлетала и опадала белая грива. Мохсогол заторопился было, боясь пропустить бой, но замедлил шаги и сообщил:
– Вижу гривастую шапку Отосута. Скачет, бороться готовится.
– Где шныряют твои непутевые гляделки, старик? – фыркнул Кытанах. – Это другой длиннополый. Мне отсюда слышно дыхание Абрыра.
В самом деле, нетерпеливо подпрыгивал в ожидании игрища костоправ Абрыр, а травник Отосут столбом стоял рядом. Разные в нравах, не особо ладившие друг с другом, внешне жрецы были будто братья. Оба в белом, с распущенными из-под островерхих шапок волосами, одинаково высокие. Не во всякую дверь войдут, не задев притолоки.
Стараясь не выбиваться за вычерченный на земле зрительский круг, люди пробирались к рядам. Устраивались поудобнее и высматривали знакомых. Кытанаха с Мохсоголом почтительно пропустили в первый ряд. Сидящие здесь старики заулыбались, принимая в свою говорливую стайку бойких на язык друзей.
Взбудораженные мальчишки в предвкушении боя оседлали деревья окрест, вздорили и задирались. Даже сыновья старейшины, близнецы Чиргэл и Чэбдик, не уместившись на одной ветке, поцапались, чего еще не случалось. Дети саха любят хапсагай и готовы драться круглый год. Случается, во время свадеб не прочь побороться и женщины. Но это так, баловство. Из женщин только Хозяйки Круга знают хапсагай, причем лучше мужей – и мирный, бескровный бой, и древний военный, в который допущен дух смерти. Это знание входит в одно из секретных испытаний Посвящения в почтенные горшечницы.
Народ утих и зашептался: из урасы с накинутыми на головы ровдужными платками вышли первые бойцы. Старухи вывели их в середину состязательного круга и стянули покрывала. Зрители одобрительно загудели – хороши были молодцы!
– Хороши-то хороши, да что-то бока у них больно укатисты, – заметил привередливый Мохсогол.
– Нестрог ваш отбор, Хозяйки, те ли места вы щупали? – прозвучал голосок Кытанаха.
Гости с недоумением заоглядывались на слепого тонкоголосого старца. Кто-то осуждающе цыкнул. Однако остальные деды поддержали:
– Верно бают табунщики!
И правы оказались придиры. Чересчур расчетливые соперники долго примерялись друг к другу. Ерзали, а не боролись, уклоняясь от решительных действий. За излишнюю осторожность Хозяйки засчитали проигрыш обоим.
В выборе почтенных старух тоже имелись свои правила. Выставляли борцов, равных не только по весу и подвижности, но и по мастерству ведения боя. Сведущие в приемах хапсагая, как никто, старухи прекрасно знали, что гордо вздернутые подбородки и взгорья мышц еще не свидетельствуют об умении сделать сражение по-настоящему красивым. Лишь от поединка к поединку пары бойцов становились подвижнее и подбавляли веток азарта в разгорающийся костер борьбы.
Старики отпускали ехидные замечания, а народ шумно приветствовал победителей и утешал побежденных. Толпа зрителей гудела, как бурливые пороги горной речки Бегуньи.
Хозяйки выдвинули Абрыра и Отосута друг против друга. Длинные волосы жрецы скрутили в узлы, и стали видны их мускулистые плечи, близко знакомые с тяжелым трудом. Тугие икры говорили о каждодневной ходьбе отнюдь не по мягким лужкам. Удивительно было, что столь достойные похвал тела поддерживает молочная и растительная пища, – ведь мяса, что дарит мышцам особую упругую силу, озаренные, как известно, не потребляли.
Малопристойные насмешки и хохот вызвали их исподники, пошитые из выбеленной ровдуги. Востроглазый Мохсогол приметил, что смущенные девушки, шепчась и хихикая в ладони, посматривают на жрецов куда с большим интересом, чем разглядывали остальных.
– Втуне пропадает ядреная мужская сила, – вздохнул с сожалением. – Хорошенькие глазки и щечки этим красавцам как собаке трава.
– Зато нет нужды вдыхать одуряющий запах кабарговой струи, – ухмыльнулся Кытанах.
Досадливо взмахнув рукой, будто отгоняя комара, Мохсогол сказал:
– Знать, Сандал ушел переживать из-за упавшего ковша, раз парни дерзнули выйти в круг состязания.
– Печалится главный, – закивал головою Кытанах. – Не зря пустая гроза недавно гремела. Быть, видно, засухе… А чего бы молодым-то не потешиться в честном бою? Все ж таки праздник!
Натруженные руки жрецов скрестились на спинах в захвате. Лоб костоправа под ремешком «жеребца» быстро взмок. Лицо травника раскраснелось, но было, как всегда, непроницаемо.
– Кто кого одолевает? – нетерпеливо дергал Кытанах приятеля, прекратившего поток речи.
– Э-э, погоди, – очнулся тот. – Обнимаются пока. Абрыр, будто парень девушку, Отосута облапил. Ребра мнет, слышишь хруст?
– Заливай больше – ребра! Видать, зубами скрежещет.
Абрыр сделал неуловимый бросок. Зрители затаили дыхание – ноги замешкавшегося травника оторвались от земли… Вернулись обратно и твердо встали след в след!
Отосут удержал равновесие. Едва обретя опору, с удивительной для него прытью набросился на соперника. Схватка обернулась другой стороной: левая рука Отосута зажала шею костоправа, а правая обхватила его ногу выше колена. Абрыр неловко запрыгал на одной ноге. Начал заваливаться, уже и ступня ушла вкривь…
Не так-то просто было его сломить! Сложенный вдвое, вдруг вывернулся, крутанулся на пятке вокруг собственной оси. Сейчас вывихнет себе ногу, а то и шею… Но умник, починяющий людям кости второй десяток весен, рассчитал опасный спинной разворот. Мощная грудь напряглась и выгнулась колесом, отчего плечо Отосута приподнялось и рука ослабила хватку. Сообразить не успел, как нога пленника выдернулась из замка. Следом растрепанная голова вырвалась из-под мышки. Травник не успел еще сообразить, что костоправ вывернулся из его рук, а тот, не давая опомниться, ребром освобожденной стопы подбил Отосуту левую ногу!
С нескрываемым сочувствием ахнули зрители, и самим невольно открылось, кому из двух младших жрецов отдает предпочтенье Элен.
Отосут, не ожидавший стремительной подсечки, косо скользнул вниз, почти упал. Нет, не упал – подхватился у самой земли… Выровнял стойку!
Забывшись в восторге, народ вместо игровых «кличек» начал выкрикивать имена озаренных. Отменная получилась сшибка!
– Ничья, – перевел дух Мохсогол.
Когда в малый круг вышли последние борцы и Хозяйки сняли с них платки с каким-то особым значением, люди настороженно замолчали.
На правой щеке первого, в ремешке с гривкой, белела затянутая незагорелой кожицей молния. Значит, в ботуры был посвящен минувшей осенью. Размашистые плечи молодца взбухали буграми мышц величиною с его же чудовищный кулак, – такому нипочем удержать на себе бычью тушу. В торопкой готовности к бою еще до сигнала подогнул колени, выпятил назад седалище и раздвинул локти.
Народ громко вспомнил, что позапрошлой весной этот малый победил в состязаниях силачей – перетащил с места на место самый огромный валун.
Должно быть, не нашлось равного среди местных. Хозяйки выставили противником незнакомца чужих кровей. Позже выяснилось, что ни эленцы, ни гости его раньше не видели. Кожа неизвестного была цвета сосновой коры на рассвете, а золотистые глаза мерцали из-под обруча с рожками, как у сытого летнего волка.
По мнению большинства, он не подходил для этого противоборства. Рослый, но поджарый, сухощавые лодыжки в охвате с одно запястье воина. Может, сам по себе парень и выглядел бы неплохо, да не рядом с горою ходячих мускулов. А ни капли опасливости не выказывал. Стоял вольно, с безмятежно висящими вдоль тела руками, и разве что не зевал.
Зрителей задело столь наглое поведение. Осыпали иноплеменника обидными шуточками. Принялись хвалить молниеносного, аж тот смутился и закраснел.
Болтливые старики в этот раз хранили молчание.
Как на истинного врага бросился подначенный толпою воитель! Но напрасно напружились узлы мышц на руках, пальцы впусте цапнули воздух. Соперник ни на шаг не отступил – гибкой лозой изогнулся на месте.
Пуча глаза и крупно подрагивая спиною, будто конь, одолеваемый оводами, ботур еле удержался на ногах. Вновь бросился вперед и… ах! Иноземец с ленцою качнулся в сторону и ногу задрал, как пес, собравшийся древо пометить. Горячий «жеребец» промчался под ногой, еле успев пригнуться. Застопорился у черты, качаясь на носках, руками замахал суматошливо…
Неверная в симпатиях толпа заорала и заулюлюкала.
Чужак и поворотом не удостоил мычащего от унижения воина. Переступил с ноги на ногу все так же неторопливо, усмехаясь углом рта. Спокойные руки по-прежнему болтались внизу, только дрема исчезла из сощуренных глаз.
– Разве это хапсагай? – возмутился кто-то. – Это же танцы медведя с рысью!
– Пусть танцуют, – возразили ему, – смотреть потешно!
– Приезжий не знает правил, – не унимался ревнитель борьбы.
– Да не мешай ты! – вскинулся пожилой воин и добавил тише: – Нашему дурню хороший урок будет, чтоб не думал о себе высоко.
Зрители препирались, а невезучий богатырь вряд ли что-нибудь слышал. Он уже, видно, и мало что понимал. Без толку носился туда-сюда с распростертыми лапищами. Незнакомец же продолжал гнуться то влево, то вправо. Прыгал, выкручивался, неуловимым вихрем выносился из-под растопыренных пальцев. Не предпринимал атак. Забавляясь тщетой силача, ограничивался обидно легким касанием его взмыленных плеч и боков. На смуглой коже вспыхивали солнечные блики, выплясывая там, где вздувались желваками бегучие мышцы. Тело словно не двигалось, а переливалось из одного выверта в другой. Даже сочувствующие земляку эленцы любовались веселой игрой гостя.
Ботур, полуослепший от залившего лицо пота, взрыкивал от непостижимости происходящего. Наступал и пятился, едва не падая от усталости. Так длилось столько раз, сколько подбрасывается Хозяйками твердый ком глины перед тем, как ему развалиться…
– Эй, скелет жертвенного быка, хватит вращать ребрами, – не выдержал прежний крикун. – Кончай жмурки!
Хладнокровный чужак оглянулся. Можно было поклясться, что он различил в толпе горлана, хотя тот успел скроить постную мину. И тут покровитель Илбис сжалился над воином, – все-таки тот за весны учебы и службы вылил в его честь не один бурдюк топленого масла. Боец, наудачу месящий зряшное ничего, достал отвлекшегося на миг противника. С безумством утопающего вцепился в него и привлек к себе. Затеялся-таки хапсагай!
Движения ботура, только что хаотичные, сделались бережливыми. Каждая ухватка подтверждала возвращение сноровки и знание приемов.
Сбить пришельца с ног было все еще сложно. Но он, как и зрители, понимал: остались считаные мгновения до броска через спину или бедро. А воин (вот что значит молниеносный!) отстранился, сделал два-три обманных рывка и с завидной скоростью поднырнул противнику под ноги.
Возликовал народ… И случилось невероятное! Взмыв кверху, чужестранец поджал колени и перекувыркнулся в воздухе! Не могло быть такого, а было – вновь крепко на ноги встал!
Коновязи загудели от сплошного рева. Люди вскочили с мест, вопящие мальчишки едва не сорвались с деревьев…
Хвала воину – рот не разинул, хотя хапсагай вылетел-таки у него из головы. Немедля скрутил прыгуна, повалил его на землю и налег могучим торсом.
– Жми!
– Давай-давай!
– На лопатки его!
– Бей, ломай, дави!!!
Толпа тоже напрочь забыла о правилах борьбы. А смуглая спина чужака под убийственным туловищем ботура выгнулась упругим мостом!
Как ни тужься в крике, не отдашь человеку часть своей силы. Заморенный верзила истратил в последнем усилии остатки мощи, ослабил хватку. Почти уже не шевелился, будто его самого поймали в железный захват. Ловкач еще был способен выскользнуть и, к скорби эленцев, – не слишком бы подивились! – очутиться сверху. И тут откуда-то с краю толпы донесся запоздалый девичий вскрик:
– Дави, жеребец!
Чужак дернулся, обернулся на голос, как уже оглядывался в прошлый раз. Желтые глаза нашли девушку. Всмотрелись внимательно, насколько можно быть внимательным в вывернутом дугой положении. Впрочем, отыскать дерзкую было нетрудно. Подпрыгивая, она махала рукой, словно всем и каждому сообщая: «Вот она – я!»
Она была красива. Очень! Светлоликая, с тонкими дугами бровей и ртом ярким и пухлым, как ягода осеннего шиповника.
Парень открыл в улыбке белоснежные зубы и неспешно выпрямил спину. Загорелые лопатки двойной печатью пометили чужую для него землю долины.
– Поддался!!! – яростно завопили зрители, потрясая кулаками. – Нарочно лег!
– Глупая девка ему помешала!
Вгорячах кто-то выдал имя девицы:
– Ох, Олджуна, такую игру испортила!
Только что толпа глотки готова была сорвать, подбадривая ботура. По правилам или нет, он бы наверняка победил. Но возмущенные «нечестным» окончанием борьбы, зрители забесновались, засвистели ожесточенно, будто гость совершил предательство.
Растерянный и удрученный, поднялся воин с колен, по-мальчишески шмыгая носом. Стало видно, как он еще юн. Подбородка его пока не тронула даже та необильная щетина, что выступает на лицах парней саха, перешедших за первую ступень взрослости. Люди, ненавидящие в этот миг проигравшего, не желали приветствовать и победителя. Толпа буйствовала и надрывалась в гневе. Поймешь ли изменчивые настроения толпы?..
Соблюдая закон поединка, ботур угрюмо протянул поверженному руку. Тот весело хлопнул по ней, но помощи не принял. Оттолкнулся от земли и прыжком подбросил тело, точно с силой прижатый и отпущенный куст тальника. Сорвал с головы рогатый обруч, метким броском зашвырнул в пустое берестяное ведро из-под древесной трухи.
Некому было смотреть, как воин, тушуясь, принял из рук Второй Хозяйки кумысный кубок победы, как поднял его, опустив голову. Негодующие ряды расступались, пропуская чуженина к роще, где ждала привязанная лошадь. Откуда он только взялся, этот желтоглазый?
Звонко окликнула его светлоликая девушка:
– Эй, эгей! Из каких мест ты родом?
Пришлец поворотился и ничего не ответил. Лишь снова оскалил в улыбке зубы, белые, как кипень. Похоже, он не знал языка людей саха.
– Боишься назвать свое имя? – поддразнила девушка.
Гость что-то понял. Остановился, ткнул себя пальцем в грудь и засмеялся всем лицом. Смеялись взлетевшие брови, золотистые волчьи глаза, зубастый рот и твердый подбородок с ямочкой посередине.
– Ба́рро! – крикнул парень гортанно. Перепрыгнул через ручеек, протекающий перед рощей, и слился с тенью деревьев.
– Давненько не было такой славной схватки, – с ублаженным видом сказал Кытанах.
– Не славной, а странной, – осторожно поправил Мохсогол.
– Э-э, да что ты понимаешь в настоящей борьбе? – пренебрежительно махнул рукой старец. – Мои глаза утратили солнце, но уж слух мой получше слуха некоторых глухих тетерь.
Напарник не остался в долгу:
– Кажись, понапрасну глухие тетери заменяют некоторым неблагодарным слепцам их зрение, добрым словом питая бесполезную голову.
– Спасибо и на добром слове, – проворчал Кытанах и остановил приятеля – тот направился было к соседней поляне. Прыгуны раскладывали на ней куски бересты для замера длины прыжков.
После приятных впечатлений старцу не хотелось расстраиваться. Больше четырех двадцаток весен прошло с тех пор, как он считался лучшим прыгуном в Элен. Никто не мог превзойти в кылы́, ыстанга́ и куо́бахе малорослого и щуплого, как подросток, Кытанаха. Что в «заячьем» со сдвинутыми ногами, что в «оленьем» с прыжками нога на ногу, да и на одной ноге.
– Тяжко мне глядеть на нынешних неумех, – жаловался он, по привычке не меняя слово «глядеть» на «слышать». – Ведь в былое время мои прыжки были длиннее моего же роста в несколько раз!
– Сложно припомнить, – пробормотал Мохсогол.
– Не веришь? – рассердился Кытанах и закричал, потрясая посохом: – Не веришь или от зависти притворяешься?!
– Я ж тогда мало знал весен, – вывернулся смущенный напарник.
– Воистину, откуда такому молокососу знать, каким я был! Когда ты еще валялся кверху стручком в чаше-люльке небесного озера, женщины, завидев издали мои ноги, сходили с ума! О-о, они со слезами счастья бежали ко мне навстречу!
– Что такого интересного находили эти дуры в твоих ногах? – полюбопытствовал Мохсогол.
– Мои ноги были стройными! – пронзительно проверещал старец и без сил повис на посохе.
Мохсогол обеспокоенно потряс друга за плечо:
– Что с тобой?
– Не видишь – отдыхаю, – пискнул Кытанах, дыша, как загнанный заяц. Передохнув, продолжил: – Без вранья скажу. У других табунщиков, да хоть на себя посмотри, ноги всегда лучком. А я, как ты знаешь, всю жизнь обнимал ногами крутые бока лошадей, но бедра и ноги мои оставались стройными. Они и сейчас такие. Хочешь, штаны спущу и ты сам убедишься? Гляди! – и старец принялся развязывать ремешок штанов.
– Что ты, что ты, людей испугаешь! – в ужасе попятился Мохсогол.
– Ну, то-то, – удовлетворенно хмыкнул Кытанах, оставив штаны в покое.
– Чуть не обделался я со страху, что женщины, увидев твои стройные ноги, набегут толпой и начнут с ума сходить у меня на глазах от счастья, – пробурчал Мохсогол.
Так, привычно переругиваясь и с нежной заботою поддерживая друг друга, старики обогнули поляну прыгунов. Потащились обратно по священному кольцу аласа туда, где на незатухающих кострах кипели котлы радушного Асчита и тек из бездонных симиров целебный кумыс – напиток богов.

Домм четвертого вечера. Не сравни себя с божеством

К вечеру у дымокура возле трех коновязей собрались знатоки древних былей и преданий, постигшие сладость слова. Старейшему сказочнику дали молвить почин – легенду по заказу, временем небольшую, чтобы и другие успели свою рассказать. Обведя округ головы чорон, почтенный сотворил заклинание, плеснул кумыса в костер и вопросил:
– О чем бы вы хотели послушать?
Никто и рта раскрыть не успел, как Дьоллох, сидящий близко, выпалил:
– О мастере Кудае!
Люди не стали возражать. Игрой на хомусе паренек успел снискать любовь эленцев. Почему бы и не о Кудае? Всем любопытно больше узнать о трехликом дарителе джогуров.
– Думы о боге-кузнеце когда-то волновали мою душу, как и твою, внук незабвенного Торуласа, – начал старик, узнав юного хомусчита. – Волновали, пока не посетило печальное открытие: нет у меня дара, способного возвыситься над джогурами истинных мастеров. Посокрушавшись, я уразумел, что и обычный труд вознаграждает упорство, и посильное ремесло льнет к простому, не дареному умению. А после, услышав олонхо знаменитого Ыллы́ра, даже порадовался отсутствию дара в себе. Не столь неколебим мой нрав, чтобы противостоять искусам Кудая… Если старая память не станет играть со мною в прятки, может, вспомню начало сказания прославленного олонхосута.

Есть во времени бессрочном
между днем и ночью место,
где раскормленные тучи
превращаются в вершины
несгибаемых утесов,
а неколебимый камень –
в облаков пушистый иней.
Там понять бывает трудно,
то ли небо землю точит,
то ль земля снедает небо…
Там над мертвыми волнами,
что текут туда-обратно,
радугою мост восходит,
пестрый, как перо сапсана,
созданный из слез и смеха
мастеров земли Срединной.
Там повсюду звон и скрежет,
вся земля в железной гари,
в сером беспросветном дыме
не видать луны и солнца.
Там вздымается в тумане
высоченный холм железный,
трижды опоясан медью
трех пределов пограничных.
Снизу он, как огнь, палящий,
сверху он, как лед, морозный,
до него – пять кёсов конных,
два ночлега пешим ходом,
а потом – ползком семь взмахов.
В том холме сокрыта кузня.
В ней, объятой едким паром,
трудится Кудай трехликий,
безобразный и красивый!
Правый лик Кудая светел
и божественно сияет,
левый – гнусен, словно беса
отвратительная рожа,
ну а тот, что посередке, –
лик обычный, человечий…
На плечах Кудая копоть
в треть ладони толщиною,
грудь широкая покрыта
ржавчиной на девять пальцев,
торс в окалине и саже.
С конского хребта Кудая
сыплются зола и пепел,
круп усеян серым шлаком,
хвост в пылище, а копыта
утопают в грудах угля.
Бесконечно прекословят
лики пылкие друг другу,
и тому веленью служат
руки мастера Кудая,
чьей личины верх сегодня.
Он – единственный кователь
удивительных джогуров,
малых, средних и великих.
Облечен высоким правом
наделять детей во чревах,
в круглых чашах материнских,
искрой Бога или беса –
ведать, чувствовать и делать
то, что прочим недоступно…
Ох и трудно трем личинам,
меж собою несогласным,
к одному прийти решенью!
Потому-то, верно, людям,
обладающим джогуром,
ни покоя нет, ни лада,
в их сердцах то жар, то стужа –
скоротечный праздник славы
и сомнений долгих мука,
счастья высшего блаженство
и отчаянье глухое!..

Пропев отрывок, сказочник прикрыл глаза и словно уснул.
– Ты говорил об искусах, – коснулся руки старика Дьоллох.
– Да, об искусах, – встрепенулся почтенный. – Вы, наверное, поняли, о чем олонхо предупреждает. Соблазны Кудая губительны, но столь неистово желанны, что порою не вынести их человеку. Проще руки лишиться, чем продолжать жить, как все. Раньше сверх меры одаренные кузнецы так и поступали: отрубали себе левую руку, избывая искус.
– Почему?!
– Страшное случается с ковалем, который достигает высшего, девятого уровня мастерства и заглядывает за эту грань. Всему на земле есть предел. Кудай не прощает дерзновенного. Поворачивается к нему левым демоническим лицом, стуча от злости железным копытом. И тогда джогур рвет человечью душу на части: то вознесет ее высоко, до звездного ветра в ушах, то со всей силы жестоко грянет о землю! Подлинный дар не бывает безмятежным. Полный неведомых страстей, он может помешать избранному жить по-людски, может сделать изгоем и посмешищем в глазах остальных. В мгновения, когда мастер всей душою, всей плотью и кровью сливается с возлюбленным делом, ему кажется, что он подобен Творцу… и он создает божественную красоту! Это беспредельное счастье, доступное единицам. Но это есть и лукавый искус. Редко для кого проходит бесследно сравнение себя с божеством. Не счесть великих мастеров в холме о трех поясах. Там в кузне трехликого выращиваются цветы мастерства. Из нежных на вид, а на ощупь твердых, как железо, лепестков Кудай кует джогуры для все новых и новых умельцев. Смешанным огнем небесных высот и подземных глубин полыхает его громовое горнило! Полуптицы-полулюди с железными клювами присматривают за кузнецами, чтобы не смели выбраться из горы окалины. Несчастные вбиты в нее по пояс за то, что дерзнули сунуть нос в знания, недоступные людям. Кузнецы помогают трехликому наливать звезды джогуров небесным огнем. После этого кому-то на Орто достаются огненные дары. Одному – чародейский с отворенной миру душой, другому – дар чувствовать открытою плотью духов земли и вод, третьему – предвиденье грядущего… Говорят, прежде воины девятого уровня, ослабнув, ложились в горн Кудая, чтобы закалиться и окрепнуть для великих побед.
– Знал ли ты сам певца, искушаемого трехликим? – спросил Дьоллох, в странном напряжении глядя в костер.
– Знал, – кивнул старик. – Мальчонкой повезло мне слышать несколько полных сказаний Ыллыра, олонхо которого я помянул. Певцу было даровано несказанное счастье, но пришлось заплатить за него прекращеньем мужских родовых колен. Единственная дочь, рожденная от седьмой баджи, вышла замуж за парня, живущего далеко на севере, и тоже родила дочь. Замкнулся отцовский род.
– Чем же Ыллыр отличался от других?
– Уменьем добывать красоту из звуков горного ветра, а красоту слов из журчания рек. Устами певца вещали духи предков, помнящие бессчетные олонхо, полузабытые и вовсе безвестные. Непросто поверить, однако было воистину так: он пел, а голос его потрескивал в балках потолка, жгучим пламенем трепетал в очаге, гулкими шагами отдавался на крыше юрты… Случилось однажды, что в тело жены старейшины тонготов, страдавшей душевным недугом, забрался бес. Стал буянить, выворачивать изнутри больную. Кости ходуном ходили, горло само собой кричало непотребное человечьему слуху. Шаману кочевых людей никак не удавалось обнаружить беса. Вертким оказался окаянный. Щуренком ускользал от пронизывающего взгляда, ужом увиливал от выманивающего слова. Отчаявшись, старейшина позвал Ыллыра и попросил его спеть ту часть олонхо, где земной ботур побеждает воина демонов. Внимая голосу певца, бес прекратил буйство и притих. Так увлекся, что выскочил из женщины – песенному собрату помочь! Тут уж тонготский шаман живо схватил пронырливого злыдня, свернул узлом и затолкал в турсучок тюктюйе… Кочевники сами о том рассказывали моему отцу, а я, спрятавшись неподалеку, собственными ушами слышал.
В подтверждение сказанного почтенный весело подергал себя за мочки ушей.
– Многие хотели знать на память олонхо Ыллыра. Он соглашался учить. За то, чтобы вызубрить одно из них, ученики платили коровой. Потом из аймака в аймак, от праздника к празднику олонхосуты повторяли сказания. Были отчаянные головы, желающие большего – певческого мастерства. Предлагали за обучение все свое имущество. Ыллыр и тут не отказывался. Но через день-два, не найдя в голосах певцов чего-то ему лишь ведомого, отступался, и никакое богатство его не прельщало.
– Где Ыллыр теперь? – поинтересовался черноглазый мальчуган. Приткнувшись к плечу матери, он сидел с открытым от волнения ртом.
– Тому две двадцатки весен, малыш, как никто не видел великого олонхосута на Орто, – улыбнулся старик. – Ушел однажды в тайгу и не вернулся. Соблазнил его трехликий Кудай, забрал в свои сопредельные земли. Так и не узнал Ыллыр о рождении внучки своей Долгунчи, что стала знаменитой певицей.
Дьоллох закашлялся, будто подавился чем-то, и с натугой переспросил:
– Долгунчи?..
– Да, – кивнул старейший. – Долгунча соблаговолила приехать к нам на праздник. Ты, наверное, завтра будешь с ней состязаться. Она тоже играет на хомусе.
Помедлив, продолжил:
– Певцы девятого уровня часто сходят с ума, погибают или добровольно соглашаются уйти к Кудаю, перед величием которого отступает время. Должно быть, Ыллыр поет нынче в бессмертном хоре великих певцов. Чудесные голоса баламутят глубины в морях и нагоняют ураганы со смерчами… Эти люди стали духами. Их сказания хранят вершины древних утесов. Их песни крадет очарованное эхо и носится с ними в ущельях. Опасные песни – они навевают тоску по красоте неземных звуков и могут насмерть заворожить человека.
– Ох, зачем же нужны такие песни людям? – поежилась мать черноглазого мальчика.
– Нет, не говори так! – воскликнул сказочник. – Без них – беда! Если замолкнут певцы, умрет эхо, и люди забудут прошлое. Всё некогда звучащее на Срединной земле, от мышиного писка до грома, канет в вечность и затеряется в ней. Мертвая тишина – тишина без прошлого – накроет миры. Как тогда будущему родиться? Ведь грядущее появляется из эха памяти о вчерашнем…
– Кто-нибудь помнит олонхо Ыллыра?
– Его певучие олонхо разлетелись во все концы Орто, разделились на множество крылатых преданий. Люди поют их на разных языках. Каждый народ думает, что вот эта история произошла с их предками, слова вот этой складно сложенной былины придуманы их певцом. Живет, говорят, где-то в Великом лесу олонхосут, помнящий несколько трехдневных сказаний Ыллыра. Этот знаток берет за учебу не одну корову, а объезженного вола и корову с приплодом. Однако самые длинные сказания величайшего из певцов, что продолжались от новорожденной луны до ее истощения, не помнит ни один человек. И так дивно, как пел Ыллыр, – заставляя забыть обо всем на свете, вынимая голосом сердце и печень, – никто пока не умеет.
– Есть и нынче много хороших певцов, – едва слышно возразил Дьоллох, опустив глаза.
– Много, – усмехнулся старик. – В народе саха всегда хватало людей с красивыми голосами. Недаром говорят, что наши детишки начинают петь прежде, чем говорить. Но вот досада: никому из тех, кого я слышал, таинство слова не подвластно в той же мощи, какою был наделен Ыллыр. А он обладал красотою слова и слога. К тому же владел не просто голосом, но и складом мелодий, выносливостью дыхания, быстротой перевоплощений и способностью все это слить воедино. Иные безумцы и сейчас готовы променять всю свою живность на знание хотя бы одного олонхо Ыллыра. Подражают ему, как могут, желая заполучить крупицу великого джогура… Надобно сказать, в чем еще заключается коварный замысел Кудая. Трехликий волен ранить человека с незначительным джогуром излишне высоким мнением о доставшемся подарке. Такой бедняга смертельно обижен на людей, не желающих признать его уменье великим… Есть ли грех тяжелее, чем тайное желание сравняться с Творцом в мастерстве? Однако у некоторых эта мечта огромнее жажды богатства, сильнее плача голодных детей и даже смерти Ёлю!
Рассказчик помолчал и с непонятным сочувствием глянул на Дьоллоха.
– Запомни, внук Торуласа, то, что я пропою, прежде чем завершить почин. Запомни и подумай, ибо тебе придется размышлять об этом, может быть, всю свою жизнь.

Дар трехликого Кудая,
дар бесценный и счастливый!
Дар, как божество крылатый,
открывает человеку
тайны мастерства и смысла
созидать, Творцу подобно!
Но беги, блаженный мастер,
человеческих ошибок,
ведь у дара есть коварный
враг – твой нрав несовершенный,
поддающийся искусам!
Ты, джогуром наделенный,
можешь вызвать в людях зависть
или сам попасть в тенета,
позавидовав другому.
Не преодолевши спеси,
можешь дар убить гордыней
или, меры в нем не зная,
от натуги занедужить.
Можешь в похвальбе погрязнуть
и растратиться на мелочь
либо, в поисках уменья
большего, чем дал трехликий,
известись и обезуметь.
Можешь навсегда остаться
средь толпы, в семье любимой
беспредельно одиноким
или, вовсе оторвавшись
от земли своей Срединной,
навсегда уйти к Кудаю…
Счастье ль это – быть с джогуром?

Почтенный поклонился и передал слово следующему.

Домм пятого вечера. Осуохай с Луной

Новые серебряные кольца вдела в уши Лахса. Подчернила углем реденькие бровки, вплела в негустую косу пучок конской гривы, чтобы казалась толще. На пышную грудь легло родовое украшенье – наследство матери мужа – солнце-гривна с льющимися ниже пояса чеканными звеньями.
Манихай выпятил тощий живот, селезнем прошелся вокруг жены. Тоже принарядился – накинул на плечи кафтан с дымчато-серой опушкой. Прост был беличий мех и подол коротковат, зато не обноски чьи-нибудь, обновка с иголочки. Лахса залатала рубаху Дьоллоха, проверила, все ли в порядке с одеждой младших.
Ну вот, все подготовлены ко второму праздничному дню. Не стыдно будет гордиться успехом сына и брата в хомусном состязании. В том, что Дьоллох не ударит в грязь лицом, никто не сомневался. Даже он сам. Может, и не получит награду, главное же не это… Он знал, что его хомус окажется лучше многих.
Дьоллох мог бы посоревноваться с певцами, – отлинявший голос его реял легко, – но решил не тратить попусту силы. Зачем ему кус жирной вареной конины на мозговой кости, вручаемый за веселые припевки? К чему узорная власяная циновка за исполнение высокой песни тойу́ка? Славно со стороны послушать состязанье певцов, когда ты уверен в своем пении-игре на хомусе, сулящем, пожалуй, двухвёсного стригуна. Или кобылу.
Парень досадливо поежился: прочь, прочь, хвастливые думы! Отругал себя: помни слова сказания славного олонхосута Ыллыра. Вчера от них было так страшно, что почти весь вечер хотелось родиться заново простым, не отмеченным Кудаем человеком. В мудром олонхо истина всегда сверху, как масло в воде…
На завтрак Дьоллох выпил чашку кумыса, а от еды отвернулся. Сегодня нутро должно наполниться свободным дыханием и стать послушным для отраженья волшебных звуков. Сидя у окна с хомусом в руках, без конца проверял на свету, ярко ли блестят отполированные щечки снасти, по-прежнему ли упруга и податлива дразняще высунутая хомусная «птичка» – кончик закругленного язычка.
Мысли крутились у трех праздничных коновязей. Прикидывал, как стать выгоднее, чтобы и видели его все, и не так сильно бросался в глаза стыдный загорбок… Но предложи сейчас боги поменять джогур на красивую внешность, Дьоллох бы не раздумывая отказался. Наружную красоту губят долгие весны, а чудесный дар останется с ним до встречи с Ёлю, а может, и дольше. Примерно так вчера говорил почтенный.
Местным нравится, как поет-разговаривает хомус Дьоллоха, вторящий звукам небес и земли. Пусть теперь послушают и удивятся гости, прибывшие с далекого севера. Особенно эта загадочная Долгунча, внучка знаменитого Ыллыра.
Атын зачем-то окликнул брата, но тот и не пошевелился. Манихай поднес палец к губам: не беспокой певца, перед испытанием уши его слушают тишину…
В полдень, когда тень солнца укоротилась, у трех коновязей послышались переливы запевок, что настраивают голоса на песенный звук:
– Джэ-буо! Джэ-буо-о-о!
Со всех концов Тусулгэ народ повалил к главной поляне, где уже установили семь барабанов на подставках-копытцах, Бешеную Погремушку и ряды скамей вокруг.
Стараясь казаться выше, Дьоллох вытянул шею и приблизился к месту состязания степенно, как подобает уважающему себя взрослому человеку. Присел с краю, подальше от своих. Певцу необходимо одиночество.
После тойуков трех запевал начались лукавые песенки. Парень из соседнего аймака, скроив тоскующую мину, протянул руки к здешней певунье и запел.

Эгей!
На вороном жеребце
нежная дева Луна
в звездном высоком венце –
как мне желанна она!
Движенья ее легки,
окутан туманом стан,
очи ее глубоки,
благоуханны уста!
Покину старуху мать
вместе с постылой женой,
готов все, что есть, отдать
за осуохай с Луной!..
Паду перед нею ниц
в немом восхищенье я:
– О, не опускай ресниц,
о, не прогоняй меня!

– Эгей! – откликнулась раскрасневшаяся певунья, бросая на парня страстные взоры.

На золотистом коне
некто, высок и могуч,
причудился нынче мне,
как солнца слепящий луч!
Крепость мою побороть
вздумал, коварный, и вмиг
в печени нежную плоть
мукою сладкой проник!..
Стану когда-нибудь я
костью и телом стара,
будет гнездо бытия
ломким, как в стужу кора,
но не скажу и тогда,
гаснущим тлея углем,
что не была никогда
счастлива в сердце своем!

«Слушать забавно», – подумал Дьоллох и тотчас же отвлекся. Приметил невдалеке молодую, очень высокую женщину в белом платье… Нет, не женщину – девицу. Богатый серебряный венец и отсутствие на груди гривны говорили об ее затянувшемся девичестве. Дьоллох, даже если б приподнялся на цыпочки, вряд ли достал бы макушкой девушке до подбородка. Она о чем-то говорила со стоящим позади багалыком Хорсуном. Оборачивалась к нему всем телом легко и мягко, будто не на земле стояла, а кружилась в волнах реки.
Дьоллох исподтишка разглядывал рослую незнакомку. Глянцевитую кожу ее покрывал ровный загар, нос был чуть великоват и глаза под черными стрелами бровей столь же избыточны, цвета неба в зимнюю ночь. А губы пухлы и ярко-розовы, словно сбрызнуты брусничным соком. Крупные, под стать сложению, браслеты с вырезными узорами охватывали исполненные спокойной силы большие руки. Все это, собранное вместе, неожиданно являло собой красоту броскую и необычную. Казалось, вначале боги хотели поместить душу красавицы в мужчину, но в последний миг раздумали. Расщедрились и дали крепко скроенному телу больше влекущей женственности, чем нужно одной.
Багалык, по-видимому, собрался отойти. Она снова поворотилась, на этот раз резко. По гибкой спине тугой плетью стегнула взметнувшаяся коса. Хорсун помешкал и остался, хотя девушка ни слова не сказала.
«Долгунча, – мысленно произнес Дьоллох ее имя. – Долгунча – Волнующая. Внучка великого Ыллыра», – и облеклось имя смыслом, большим и красивым, как она сама.
Старейшина Силис упоминал о семи спутниках Долгунчи. Обежав взглядом ряды, Дьоллох высмотрел молодых мужчин в светлых кафтанах, ростом как на подбор. Правда, не выше своей предводительницы. Выше был только багалык.
Девушка громко рассмеялась и что-то сказала Хорсуну. Дьоллох не расслышал, пораженный ее дерзостью и грудным, необычайно глубоким голосом, от которого по его забывчиво согнувшемуся горбу просквозил холодок.
Песни еще хотели звучать и веселить души, еще доставало в них словесных украшений, и горное эхо не устало отзываться в ущельях. Но уже забили, затренькали в умелых руках создающие мелодию инструменты. С протяжными дребезжащими всхлипами заныла трехструнная кырымпа́, похожая на срезанный повдоль чорон, чьи полированные бока спаяны клеем из осетровой вязиги. Переливчатые коленца Люльки Ветра истаивали в воздухе кудрявой трелью. Подобно раскатистому бряканью и шороху камней под ногами бегущего с горы человека погрохатывала на вертком стержне Бешеная Погремушка. По мере верчения, выпадая из пазов, сверху по ней колотили деревянные подвески, а в полости гулко крутились сушеные налимьи пузыри. С ураганной скоростью шуршала-ссыпалась в них скорлупа кедровых орехов.
Кто-то дернул Дьоллоха за руку. Он оглянулся на серьезные лица соседей – нет никого, кто бы мог подшутить. А ниже не поглядел. Маленькая смуглянка Айана, дочка старейшины Силиса, вывернулась из-под локтя и заявила:
– В награду за лучшую игру на хомусе дадут черную махалку с серебряной ручкой. Этот дэйбир сделал мой отец, а серебро приладил дядька Тимир. А я принесла свою махалку. Хочешь, стану отгонять от тебя комаров, когда ты будешь играть? Потом ты, как лучший из хомусчитов, черную получишь!
Девочка еще о чем-то болтала. Дьоллох подавил досадно кольнувшую мысль: зачем ему какая-то махалка?
По туго натянутой коже барабанов замолотили длинные и короткие колотушки. Каждый барабан звучал особо. Большой, обитый бычьей кожей, рокотал нарастающим громом. Средние, из кобыльей кожи, изумляясь чему-то, густо ахали. Верхние помельче, с кожей жеребенка, призывали эхо, разбрасывая навстречу ему радостную дробь.
Но вот наконец замолчали и барабаны, предварявшие хомусную часть праздника. Приспело желанное время – один за другим всколыхнулись, заполоскали бойкими язычками деревянные и железные хомусы. Надо признать, здесь все же были славные умельцы. Словно из воздуха извлекали они звон весенней капели, утреннее пенье жаворонка, трескотню дятла и торжественное гудение табыков.
Дьоллох усмехнулся: все это превосходно, не придерешься. Игра чиста, как роса на цветке… Но без искры. Без огневого трепета, властно берущего в плен огромное ухо толпы, когда никто не способен уйти от волшебных звуков. Разве что залить уши смолой!
Глянул на своих. Они сидели поодаль в немом ожидании. Отец помахал рукой… А где Долгунча? Отступила к трем коновязям, встала, как четвертый, живой и подвижный столб. И Хорсун рядом с ней. Красивый, высокий человек. Воин. Мало того багалык.
Вздохнув, Дьоллох отвел глаза. Что ж, пора выходить, показать свое умение. Сейчас он докажет Долгунче, что мастер Кудай благосклонен не только к ней. Пусть она поймет, эта девушка, которая не стесняется громко смеяться в толпе и таскает с собой кучу мужчин, что он, Дьоллох, не нуждается в ее хваленых уроках. Тогда она, может, взглянет на него с должным вниманием, а не будет скользить равнодушным взглядом, как по пустому месту.
– Мне отгонять комаров?
Глазенки Айаны сияли. Дьоллох растерянно пожал плечами. Вот уж некстати привязалась малявка… Обернулся стыдливо: не заметил ли кто? Поймал смешливый взгляд старейшины Силиса, страдальческий – Эдэринки.
– Потом, – торопливо шепнул прилипчивой девчонке. – Потом отгонишь, ладно? А пока не мешай.
Вышел с достоинством, вперился взглядом в никуда и мягко сжал губами лучший на свете хомус. Прилежная гортань напружинилась, приготовилась помогать. Легкие превратились в мехи, а изогнутая полость носа – в чуткие гудящие трубы. Правая ладонь легонько ударила краем по железному язычку, добывая пробные звуки.
Птичка проснулась, дрогнула радостно и тревожно: «Ты?! Я ждала! Я придумала новую песнь. Она тебе понравится!»
Дьоллох качнул воздух, удлиняя звук, приоткрыл и вновь твердо и нежно сомкнул губы на вдохе. Кисти рук затанцевали, проворно перебирая пальцами хомусную струну. Корень языка привычно задвигался, воздух прохладной струею вкруговую побежал внутри.
Из рощи отозвалась кукушка. Видно, решила посоревноваться и устроила нешуточный перепев. Хомус не выдержал, хохотнул. Вместе с ним весь алас забурлил было смехом, но вдруг над коновязями пролетели невидимые лебеди, шумя крыльями и трубя! Вслед за тем ликующе курлыкнул стерх. Послышался клекот гуся и резко вскричала чайка, будто на зов волшебной птички откликнулись из ближних мест все имеющие крылья, что вернулись с Кытата… И зазвенел, зажужжал, заливисто подхватился песенный хоровод!
Плясали веселые пальцы. Язык бился о нёбо, как колотушка в бубен, гудели трубы носа, прокатывало переливы горло. Посвистывала и похрипывала грудь. В искореженной спине хрустели-выпевали болезные позвонки. Каждый отголосок тела, пропущенный сквозь чуткий хомус, соединялся в рой удивительных звуков, творящих новую песнь. Мозг до костей пронизали острые, шипуче-кумысные уколы восторга. Свежий ветер дыхания прокачивался через живот все быстрее и быстрее. Трепещущий язычок-птичка почти исчез, застриг воздух, обернувшись в невесомое стрекозиное крылышко. Радужный алас, светлые пятна лиц… жертвенные веревки с желтыми игрушечными туесками… взмывающие к небу коновязи, большая девушка в белом… Все кружилось, пело, играло яркими звуками-красками. Песнь собирала обрывки радуг, перемешивала их, меняла местами. Слышались зеленый шелест, желтый звон, синий плеск, голубое журчанье… Весенний хоровод сливался в сплошное пестрое колесо, бегущее в облака. Дьоллох вновь выкликал небесные создания, что норовили унести на крылах в вышину самые красивые рулады.
Треть времени варки мяса продолжалась чудесная песнь. Затем бурный ритм удлинился, звуки поблекли. Когда на конце хомусного стерженька показалась содрогающаяся в последней трели птичка, на Тусулгэ наступило почтительное затишье.
– Уруй! – завопил, нарушив молчание, Манихай.
– Уруй! Слава! Слава! – закричали все, бросая вверх вязаные власяные шапки. Сегодня еще никого так не чествовали. Дьоллох превзошел самого себя.
Он улыбался восторженным лицам и не видел их. Алея щеками, сложил поющий-говорящий хомус в каповую укладку. Бросил горделивый взгляд на девушку у коновязи. Она тоже посмотрела на него. Вскользь, но с интересом… или померещилось?
– Ах, как хорошо ты играл! – воскликнула Айана и прижала руки к груди. Ей не хватало слов.
К Дьоллоху спешили брат и сестренка. Илинэ потянулась понюхать щеку. Дьоллох смущенно отодвинулся – совсем стыд потеряла, люди смотрят! Но людям было не до происходящих вокруг него телячьих нежностей. Общим вниманием завладела Долгунча с семью спутниками. Их игра завершала нынешнее состязание.
Мужчины полумесяцем выстроились за спиной девушки. Ее белое платье мягко сияло на фоне их светлых кафтанов. Все враз тряхнули длинными волосами и одинаковым жестом поднесли к губам хомусы, словно чороны, из которых собрались отпить.
Зрители выжидающе замерли. Миг тишины – и Тусулгэ со всех сторон вкрадчиво обступили восемь вздыхающих ветров. Ломкий, тревожный звук, призывая кого-то, поплыл в воздухе, то усиливаясь, то отдаляясь.
Дьоллох подметил, что на хомусе девушки порхают две «птички», а под язычками хомусов ее помощников висят капли голубого железа разной величины. Из-за этого звуки неслись от низко гудящих к щекотно-высоким, словно бегали вверх и вниз по незримым певучим ступеням. Семью звуками управляла Долгунча, семью парами внимательных глаз, ласковых рук. «Что эти северяне делают в свободное время?» – с незнакомым чувством подумал Дьоллох.
– Гэй, гэй, хоть-хоть, бар, ну-у-у! – зазвенели хомусы со средним и высоким звучаньем. Подгоняемая лихими ветрами, песнь помчалась, как ныряющая в сугробах оленья упряжка по бескрайней тундре. Снег посвистывал под торопливыми полозьями нарт. Кто-то куда-то запаздывал и торопился, но олени не успели – волосы-струны ветров запутала налетевшая вьюга. С неистовым хохотом и гиканьем прокатилась она над скрипучими сугробами. В подоле ее потерялся новорожденный месяц. А лишь только вьюга исчезла, небо с шорохом выкинуло бахромчатые ленты северного сияния.
Это было почти то же радужное многозвучье, что и у Дьоллоха. Однако у приезжих хомусчитов оно оказалось богаче, ярче и без лишних звуков. Чужаки не старались представить все свои приемы. Их, очевидно, имелось в избытке.
…Радостно захлопали двери. Полозья нарт пронзительно взвизгнули и остановились. Хомусы-спутники взорвались праздничным ликованьем, с наслаждением втянули дымный воздух. Запели-заговорили, в нетерпении перебивая друг друга:
– Есть новости?
– Есть!
А пока позади прокатывалась кипучая молвь, стихая за притворенными дверями, снег слабо скрипнул под ногами двоих.
Задумчиво поклевали-потрясли двуязычковый хомус гибкие длинные пальцы. Долгунча закрыла глаза и медленно закачалась. Солнце вспыхнуло на серебряных пластинках ее девичьего венца. Послышались широкие увесистые шаги по снегу. Донеслись и другие, легче и мельче. Тихо запели два смущенных голоса. Чья-то бесхитростная душа доверчиво раскрывалась перед множеством глаз и ушей, выплескивая невинную тайну.
Неожиданно Долгунча вскинула голову. Задышала часто, хрипуче, перемежая оленьим хорканьем выдохи-вдохи. Из губ ее или, может, из клювика птички выдулось густо мельтешащее облачко – сгусток горячего Сюра. Пылкое облачко поплыло, колыхаясь в воздухе, и растворилось в нем.
Шаги сменились сердечным перестуком. Два взволнованных дыхания устремились друг к другу и слились в одно. И случилось чудо – из приглушенного мужского рокота и застенчивого женского лепетанья, робко звеня, сплелась песнь-таинство. Сколько же было в ней серебристых оттенков и подголосков! Дьоллох не заметил, как искусные пальцы, проскользнув сквозь воздушные струи, кожу и ребра, больно и сладко сжали в комок его взрыдавшее сердце.
В песне говорилось о нем, Дьоллохе. Это его душа кого-то звала, моля и тоскуя. Это он плакал о несбывшемся и влекся по ветру. В пророческих звуках буйно прорастали побеги его будущих весен и победных сражений. Хрупкими шарами перекати-поля бежали вдаль по сугробам его грядущие зимы…
О, Долгунча-Волнующая! Такой женщине хотелось подчиниться беспрекословно и сделать все, что она велит. Стать хомусом в ее руках, жить ради нее или умереть!
Рядом брат и сестренка переживали свое. Хомус пел для всех и для каждого в отдельности. Люди бесшумно поднимались со скамей. На их потрясенных лицах отражалась чарующая музыка песни. Мягкая, она в то же время знала твердую правду о любом человеке. Нежная, она вместе с тем обладала одуряющей силой. От нее мог пошатнуться взрослый мужчина, не то что подросток. К тому же калека…
Бедный, наивный Дьоллох, кричавший о себе громко, как ждущий внимания младенец! Кичился скудной сноровкой, побуждая свое увечное тело стать продолженьем хомуса! Тщился показать ловкую игру, усладить слух песней, легкомысленной, как полет мотылька-однодневки!
А Долгунча не играла. Она просто жила. Песнь была ее жизнью, а хомус – ее неотделимой частицей. Ее пуповиной, весенней завязью, почкой, еще не распустившейся, тугой и восхитительно нежной…
Словно во сне созерцал Дьоллох, как розово-алый рот Долгунчи ласкает согретую горячим дыханием железную плоть хомуса. В голову с запоздалым прозрением вникло: «Готов все, что есть, отдать за осуохай с Луной!..» Дьоллоху уже не казалась забавной лукавая песенка. В ней сегодня тоже пелось о нем. Это он жаждал ночи-осуохая с девой Луной, как ничего на свете. Он мог бы отдать свой голос за то, чтобы стать железом, которое она ласкала…
– Ты плачешь?
Поспешно смахнув предательскую слезу рукавом, Дьоллох опустил глаза на докучливую девчонку, разбившую чары бессмысленным вопросом.
– Иди отсюда, – прошипел осипшим голосом.
Грудь мучительно стиснуло, горлу не доставало воздуха. Может, поэтому вырвались жестокие слова:
– Что ты все липнешь ко мне, будто пиявка?!
Айана попятилась. Смуглое лицо побелело. Побледнела даже коричневая родинка посреди лба, чуть выше глаз. Девочка не верила, не могла, не хотела верить, что Дьоллох гонит ее от себя. Он, самый лучший человек после матушки, отца и братьев… Ошеломленная горем, Айана закрыла лицо руками и не увидела, как Дьоллох сорвался с места и побежал куда-то.
Он летел сломя голову, задыхаясь и плача. Деревья больно хлестали ветками по лицу. Дьоллоху было все равно. Не вернуть назад сегодняшнее утро, когда он был спокоен и уверен в себе. Не повторить, не изменить день, перевернувший душу.
Кукушка все еще выводила скучную песенку в зеленом сумраке Великого леса. Однообразный напев безмозглой птахи был так же беден и слаб по сравнению с игрой Дьоллоха, как узенькая протока с привольной рекой… А его жалкие потуги были столь же ничтожны против волшебной музыки Долгунчи.
Вот почему Силис и Тимир приготовили для лучшего исполнителя черный дэйбир. Черный, а не белый! Мастера с самого начала знали, кто получит махалку. Ведь женщинам не положен священный дэйбир с белым хвостом.
Острое, смешанное с ненавистью и наслаждением отчаяние раздирало грудь, словно ребра раздвинулись, не вмещая вспухшее сердце. Уши наполнял неумолчный звон – властный зов колдовского хомуса с жалящим змеиным язычком. Дьоллох мчался, рассекая слои воздуха низко наклоненной головой. Оставленные за ним воздушные раны истекали густым благоуханьем свежей сосновой хвои. Мстительной издевкой блазнился долгий кукушкин напев.
Жар горящего дыхания прожигал уже до костей, когда Дьоллох запнулся. Земля-матушка, встав на дыбы, сначала наказала неразумного сына болезненным тычком в грудь, а потом милосердно объяла влажной прохладой. «Умираю», – подумал он с облегчением. Внутренности, похоже, воспламенились… Так вот что происходит с желающими смерти! Им не страшна Ёлю. Напротив, мысль о вечном спокойствии приятна и притягательна. С Дьоллохом еще не случалось подобного.
Внезапно грудь и горб пронзила дикая боль. Вломившись в гортань тяжелым колом, жгучий воздух пробуравил готовые лопнуть легкие. Иссушенная глотка взорвалась сотрясающим кашлем. Обессиленный и опустошенный, Дьоллох не сразу обнаружил, что упал возле мшистой канавки. По дну ее текла чистая вода…
Вода!!! Рыча от нетерпения, обдирая ногтями сырой мох и дерн, он подполз к канавке и жадно приник опаленным ртом к спасительному ручейку. А когда, сомкнув глаза в неимоверной усталости, перевернулся на спину, в багровом свете смеженных век предстал полураскрытый розовый бутон. Лепестки-губы шевельнулись, распахнулись чуть шире. Дразнящая тычинка продольно раздвоенного языка мелькнула в алой глубине.
Дьоллох возбужденно привстал, опираясь на локти. Зажмурился крепче, боясь отогнать пугливое видение, но мучительно-сладкая греза не собиралась покидать его скоро. Нежные лепестки губ, прерывисто трепеща, долго ласкали железную хомусную плоть.

* * *

Старейшина рассеянно наблюдал за женой. Эдэринка готовила ужин.
Он был вполне доволен двумя прошедшими праздничными днями. Вволю порезвились люди, испытали себя в разных умениях, на других поглядели. Правда, ворона, черная ворожейка, подпортила благословенье Сандала, и ковш нехорошо упал – к зною, мучителю трав. Ну да разве бывает, чтобы все без сучка-задоринки? Может, как-нибудь пронесет и к сенокосу потучнеют аласы.
А каким славным выдалось сегодня состязание хомусчитов! Силис не мастер извлекать из поющей снасти волшебные звуки, но чувствует их всей кожей. Если песнь хороша, перед глазами наяву возникают яркие сны.
Игра Дьоллоха понравилась людям. Вырос паренек, и песнь его выросла. Огненным и радужным стал хомус. Силис нахмурился, вспомнив красное, расстроенное лицо мальчишки. В рощу убежал. Не успели вручить награду – наборный пояс на двухслойной ровдуге, отделанный серебряными пластинками. Передали Манихаю.
Тонкую травяную чернь навел Тимир на пластинки, отчеканил вставших дыбом жеребца и кобылицу на солнечных кругляшах с завязками. Расстелешь пояс – встают кони на концах стражами от нечисти. Завяжешь – оказываются мордами друг к другу. С левого боку примостился ремешок для ножен батаса, с правого – вышитый кошель для мелких вещиц.
Точно такие же пояса вручили внучке знаменитого Ыллыра и семи ее спутникам. Сверх того девушка получила черную махалку с украшенной серебряными насечками ручкой.
Не зря пригласил Силис на праздник Долгунчу, прославленную хомусной игрой по всему северу. Волнующая песнь ее хомуса прошибла старейшину до слез. Оглянулся украдкой, досадуя на себя, и увидел, что глаза почти у всех на мокром месте. Едва не вскрикнул от изумления, приметив, как суровый Хорсун прикрыл лицо рукой. Чуть погодя, когда Дьоллох побежал в рощу, багалык тоже круто развернулся и ушел.
Паренек-то понятно из-за чего огорчился. Юный еще, не сумел достойно справиться с поражением. Ничего, полезно ему. Не следует слишком высоко думать о своем джогуре. Но и у Хорсуна было такое лицо, что лучше на пути не попадаться. Знать, разбередило душу. Может, вспомнил Нарьяну и страшный год ее смерти…
Нет слов описать, что делал с людьми вынимающий сердце и печень хомус Долгунчи! Самые заветные, потаенные воспоминания вытянул, заставил заново их пережить. Вот и Силиса растревожило полузабытое. Обнаружил внезапно, что обыденность и время незаметно обесцветили, приглушили в памяти его пятнадцатую весну. А тут вдруг нахлынуло свежо и тревожно.
…Та весна полнилась хмельным запахом сыпучих цветов черемухи. Поляна возле речки Бегуньи, где Силис встретил Эдэринку, была усеяна цветами. Пышные деревья холмились, словно покрытые сугробами. Силис тогда увидел в смешливой соседской девчонке женщину – прекрасную, как юная богиня. Белые-белые развесистые венки на их сумасшедших головах долго прятали разрумяненные лица от новой луны. А потом они обо всем забыли. Дева Луна завистливо подглядывала за первой ночью Силиса и Эдэринки до рдяной кромки в небе над скалами…
Позже пришлось отстаивать право той ночи. Хотя они были роднёй не по кровной, а по сторонней боковой линии, родичи долго не соглашались дать согласие на их союз.
Силис вздрогнул в тревоге: с ним ли содеялось чудо, что подарило лучшую женщину на Орто? Очнувшись, посмеялся над собой. Сколько весен с тех пор прошло, а сердце, через глаза любуясь женой, все еще учащенно стучит!
Долгунча чем-то похожа на Эдэринку. Такая же рослая и черноокая. Ввечеру эта девушка удивила его, испросив дозволенья переехать в долину к родичам деда. На северной родине у нее, оказывается, никого не осталось. И все же странно, что человек по собственной воле решил покинуть края, где явился на свет.
Говорят, Долгунча и своих помощников уговаривала здесь остаться, уехать хотя бы после торжищ в Эрги-Эн. Плакала даже. Не согласились. Сами, удивляясь немало, убеждали ее домой вернуться. Тоже напрасно, вот жалость-то.
Много потеряют хомусы от их разрыва. Приятно для слуха вместе звучали, больно складные песни надвое раздирать. Завтра после конных скачек отправятся парни обратно на север. Одни, без Долгунчи.
Конные скачки в завершающий праздничный день с новою силой взовьют над Тусулгэ веселые голоса. Но сперва на расчищенном поприще с утра учинятся шутливые состязания. Сильные парни с седлами на спинах побегут по кругу аласа, кто быстрее. На втором круге к седлам приторочат поклажу. Затем настанет черед молодцев, которые побегут наперегонки с лошадьми. Вначале с места сорвутся люди, а лишь достигнут четверти назначенного пути, наблюдатели пустят коней.
Бегунов нынче всего трое. Знаменитый Сюрю́к, в свое время опередивший не одну ретивую лошадку, напрочь отказался вновь себя испытать. Две весны назад его сильно помял на охоте лесной старик. Сломанная левая рука срослась неправильно, вывернулась тылом ладони к боку. Видно, спутав себя с десницей, на предыдущих состязаниях сбила Сюрюка со стези направо. Костоправ Абрыр предложил снова сломать строптивую конечность и срастить как надо. Но скороход не отважился.
Каждому хозяину не терпится показать преимущество своих сильных и резвых коней. Обученные, они слушаются голоса человека, малейшего движения его колен на своих боках. У воинов с лошадьми занимаются приставленные люди. Объезжают до холощенья, к двум-трем веснам после первой стрижки. Купают, кормят отдельно от других, отмеряя пищу в зависимости от времени года и возраста коня.
Силис прикинул, чей скакун может прийти первым. Наверное, опять нравный вороной Хара́ска отрядника Быгдая.
Малошерстного коня с непривычно маленькой головой и высокими ногами Быгдаю пять весен назад посчастливилось выменять в Эрги-Эн у кого-то из заезжих торговцев. За всего ничего – кусок самородного золота с кулак величиной. Правда, добавил еще три связки соболей да пять медвежьих шкур. Берег Хараску, сам ходил за тонконогим, никому не доверяя. В морозные зимние дни держал в теплом стойле, отстроенном для изнеженного скакуна, и сено давал самое лучшее.
Ставка на доброго верхового – жеребенок будущего приплода. За те годы, пока Хараска бегает, Быгдай, должно быть, табун себе сколотил. Надо присмотреть за пылкими игроками вроде Манихая, способных в безрассудном порыве проиграть всех своих жеребят.
Кончатся скачки, и Силис с главным жрецом проведут славный обряд освобождения лошадей по старинному обычаю Кый. Отправят в исконные земли восемь кобылиц священного белого окраса с вожаком во главе.
В пределах Верхнего мира, не ведающих заката, на привольных молочных лугах пасутся громовые табуны небесных жеребцов и кобылиц. По аласам Срединной земли гуляют их братья и сестры – лошади белых, дымчатых, мышасто-серых, бурых мастей. Редко – пегие и красные, еще реже – вороные.
Что бы делали люди саха без лошадей, главного своего богатства? Они также дороги человеку, как здоровье тела, драгоценны, как зрение и слух. На конях ездят верхом и возят грузы. Жеребячье мясо – самое вкусное, из кобыльего молока готовят кумыс. Из шкур шьют постель и одежду, из волос плетут неводы, циновки и летние шапки. Из копыт нарезают пластинки для воинских доспехов.
Люди не строят лошадям крова. Небо для них должно быть открыто. Только кобыл с жеребятами и верховых коней держат вблизи от дома, летом на огороженных выгонах, зимой за открытыми плетеными изгородями. Веревка и сбруя, а тем более кнут не касаются вожака и матери-кобылицы – наместников Дэсегея на Орто. Им не ставят тавра, не стригут пышные хвосты и гривы. Не перестают люди каяться перед Дэсегеем за грех власти над свободными созданиями. Поэтому в праздник полагается отправлять к божественному прародителю табун белых лошадей в девять голов – таков древний обычай Кый. Провожатые отгоняют избранных туда, где в Великом лесу находятся ничейные пастбища, исконные места диких сородичей круглокопытных.
Завтра к ночи народ устанет славить Дэсегея, петь-танцевать хоровод осуохай. Костры высоко разгорятся для последнего праздничного события. На белую шкуру у трех коновязей усядется олонхосут, приглашенный из северного селенья, куда давно отбыл эленский сказитель. Исстари принято обмениваться исполнителями олонхо. Своего послушать всегда отыщется время, а новой весной приятно насладиться еще не слышанной песнью.
На рассвете гость перейдет в дружеский дом. Сидя на почетном месте, продолжит сказание с короткими перерывами на сон и еду. Три дня, три ночи будет петь-рассказывать о подвигах земных ботуров незапамятных колен.
Мудрое олонхо понудит людей помозговать о жизни. Не намереваются ли пагубные страсти тайком проникнуть сквозь трехслойную броню человеческих душ? Не нарушилось ли равновесие? Ведь так уж создано бытие, что Срединная земля колышется между мирами подобно тому, как люди качаются между благословением и проклятием…
В разные весны в Элен побывали многие именитые сказители обширной Земли саха. Сила корней памяти и певучего слова иных мастеров оказывалась порою настолько могучей, что олонхо длилось девять дней. Бывало, и девять раз по девять. В этот раз Силис попросил гостя спеть трехдневное сказание, не более того. Скоро начнется базар в Эрги-Эн, подготовиться надо. Вновь в бурдюках забродит кумыс. Отцы станут усмирять проказников угрозой не взять их с собою. Матери оденут дочек на выданье во все самое нарядное – вдруг да приглянется девица хорошему парню родом из дальних мест.
Ох, сколько же разномастного люда скопится на левобережье! Не меньше, чем кишащего в мелях нерестового тугуна. Приедут одуллары, луорабе, ньгамендри, тонготы, торговые люди нельгезиды с берегов священного моря Ламы. Может, и великаны-шаялы заявятся. Только и молись, чтобы торжища кончились миром и ладом, без распрей.
Едва Эрги-Эн опустеет, успевай наверстывать упущенное по хозяйству, не то увянут травы Месяца земной силы.
Так, вздыхая, размышлял старейшина Силис о прошедшем и предстоящем.
– Отец, Айана брала твой дэйбир на праздник, – съябедничал за ужином Чиргэл.
Чэбдик, сызмальства все повторяющий за братом, подтвердил:
– Да, я тоже видел.
Айана уткнулась в стол, спряталась за его краем. Поверх столешницы темнели родинка на лбу и виноватые глазенки.
– Но ведь дэйбир на месте? – улыбнулся Силис.
– Наверное, у Айаны была причина взять махалку, – заметила Эдэринка, вопросительно глядя на дочь. – А позволения спросить просто забыла.
– Я хотела… обмахивать Дьоллоха от комаров, пока он станет играть, – пискнула девочка, не сдержав всхлипа.
Близнецы покраснели от стыда за сестренку.
– Ты что, Дьоллохов хвостик? – возмутился Чиргэл.
– …хвостик? – эхом откликнулся Чэбдик.
– Сами вы хвосты друг друга, – огрызнулась Айана, не поднимая головы.
Эдэринка встала из-за стола. Есть ей вдруг расхотелось.
…В урасу вошла тишина. Тонкая ровдужная занавеска над хозяйской лежанкой посветлела от пролитого в окно света белой ночи. Обняв жену, Силис понюхал ее теплое темя, пахнущее дымом праздничных костров. Эдэринка скорбно вымолвила:
– Айана меня беспокоит.
Силис усмешливо хмыкнул.
– Неужто не видишь, что с девочкой творится?! – воскликнула Эдэринка, возмущенная его легкомыслием. – Ходит за Дьоллохом, как потерянный жеребенок!
С первого же дня летнего соседства с семейством Лахсы проницательное материнское око определило, что совсем не детская привязчивость управляет дочерью, а рано проснувшийся женский интерес. Сегодня его, кажется, углядели даже мальчишки, а Силису почему-то смешно.
– Айана часто увлекается разным, – мягко возразил он. – У девочки страстная душа. Ее приводят в восторг то лилия в пруду, то скала, то собака слепой Эмчиты. Помнишь, еще в младенчестве могла полдня разглядывать чороны на полках? Она постоянно носится с тем, что другие считают не стоящим внимания или просто не замечают. Так почему бы ей нынче не восхищаться Дьоллохом?
Обычно всегда согласные друг с другом, в этот миг супруги думали неодинаково. Эдэринка резко приподнялась на локте:
– Дьоллох – не цветок и не чорон! Вечером я едва разыскала Айану. Она спряталась в загоне для жеребят и плакала там. Не призналась, кто ее обидел. Что хорошего нашла девочка в этом взрослом парне? И ты, Силис! Ты-то что в Дьоллохе увидел? С малых весен поощряешь его, заносчивого! Поет-играет хорошо, но мало ли таких певцов, лучше его, открытее нравом и… пригожее?
– Таких – мало, – серьезно сказал Силис. – Ты видишь Дьоллоха глазами своей неприязни. Да, нрав у мальчишки не прост, но не бывают простыми те, кто носит в себе тягость джогура. А дар у него большой, настоящий. Когда-нибудь люди поймут его силу.
– И что же – Айана должна всю жизнь бегать за ним, как прислужница, обмахивая дэйбирем?!
Силис покачал головой:
– Э-э, зачем разжигать уголек, который сам вот-вот погаснет! Дьоллох напросился в провожатые табуна Дэсегея. Даже новое олонхо не захотел послушать. А ведь очень ждал. Долго не будет его. Пока паренек вернется, интерес Айаны не раз успеет перемениться. Не тревожь дочку с ее любовью, пусть сама в себе разберется.
– Какая любовь! – вскричала Эдэринка громким шепотом.
С утра крутилось вокруг да около это опасное слово в ее мыслях. Она суеверно гнала его прочь, страшась с дочкой связать. А тут Силис взял и произнес, не задумываясь.
– Какая любовь! – повторила Эдэринка смятенно. – Девочке нет и девяти полных весен!
– Будто не знаешь, что не по зрелости любовь выбирает. Пусть хоть восемь весен носит человек за спиной, хоть восемь десятков…
– А как она выбирает?
– Не спрашивай у меня, спроси у любви, – шепнул Силис, притягивая жену к себе.
Малость еще повздыхав, Эдэринка пригрелась на его широкой груди.
«Силис прав, – думала она. – Разве любовь предупреждает сердце, входя в него? Любовь не стучится в дверь, не нуждается в дозволениях…»
«Разве не любовь делает сердце счастливым?» – думал Силис и, после привычного укола счастья от близости жены, трепетал от невыносимой мысли, которой боялся больше всего на свете – потерять Эдэринку, не спать с ней, не видеть ее, не слышать, – что было бы несовместимо с жизнью.
Эдэринка уже безмятежно спала. Если бы кому-то вздумалось поинтересоваться, сколько благословенных весен ее ночная душа покоилась вот так, слева на родной груди, она бы не вспомнила. Эдэринка не смогла бы уснуть без привычной колыбельной песни, мерно и приглушенно, словно ритм маленького табыка, из ночи в ночь стучащей в ее правое ухо. Ничто не сумело бы дать и не давало успокоения накатывавшим изредка тревожным думам Эдэринки. Ничто, кроме этого невозмутимого, всепобеждающего стука.

* * *

В сердце Дьоллоха падал колючий снег. На другой день он подошел к Тусулгэ только к ночи, когда жрецы открыли березовую изгородь и выпустили жертвенных лошадей попрощаться с родным табуном.
В честь весеннего обновления старшины поставили свежеструганную коновязь на месте ветхого, покосившегося столба. Позже его отнесут в рощу и уложат в рассоху старой березы – закроют отдушину праздника.
После вчерашнего состязания Дьоллох стыдился смотреть на людей. Они, наверное, жалели его, побежденного… Но непослушные глаза скользнули по толпе, надеясь приметить высокую девушку в белом платье, с черным дэйбирем в руке.
У трех коновязей тихо заиграли кырымпы, провожающие лошадей. Ни Долгунчи, ни ее помощников не было видно. «Вот и хорошо», – подумал Дьоллох, подавив разочарование.
Сандал окропил кумысом костер:
– О вы, рожденные стоя, четвероногие дети! Мы, люди, о том не забыли, что выкормлены вместе с вами! Летите, свободные! Кы-ый! 
– Кый, кый! – закричали люди, взмахивая белыми мужскими и темными женскими дэйбирями.
Троим сопровождающим накинули белые мантии, подали березовые хореи. Подвели трех оседланных коней с притороченными кумысными бурдюками и переметными сумами, набитыми провизией. Будут ехать не спеша, не нарушая независимой ходьбы благородных животных. Только отстающих кобылиц, привлеченных хвощами в падях, поторопит свист хорея, а сам хорей не коснется крупов. Проводники отведут косяк на девять ночлегов пути и останутся в девятом месте до новой луны, чтобы лошади привыкли к незнакомым пастбищам. Потом отправятся обратно.
Если лошади все же вернутся, никто не станет их гнать, не поднимет на них преступную руку даже в голодный год. Отныне свободные, они будут жить на просторе столько весен, сколько даст Дилга.
…Умолкли кырымпы. Народ собрался в круг для священного хоровода. Далекие предки, не знавшие греха власти над другими существами Земли, танцевали осуохай под пешим небом в то счастливое время, когда все создания жили в согласии друг с другом.

Вышедший из золотого
лона матери-землицы,
в боли смертной, в страшной муке
на Орто рожденный к жизни,
через девять бед прошедший,
восемь радостей познавший,
человек, дитя лесное, ты –
былинка в светлом мире
посреди других таких же.

Хором вторя припеву зачиналы, пляшущий круг задвигался посолонь, объял алас солнечным кольцом единения всего со всем.

Не гордись толковой мыслью,
не хвались красивым словом,
не бахвалься добрым делом –
не один ты на Срединной
и не все тебе доступно.
Есть у матери разумней,
есть у матери речистей,
есть у матери добрее…

Отъезжая, Дьоллох все-таки не утерпел, обернулся. Не было Долгунчи среди танцующих, не было на Тусулгэ. Взгляд задел фигурку маленькой девочки с хвостиками-косицами. Она сиротливо стояла за новой коновязью.
Напрасно Дьоллох накричал вчера на дочку Силиса. Если когда-нибудь она простит его и подойдет, он, может быть, покажет ей несколько простых приемов игры на хомусе. Или даже сочинит для малявки веселую песенку. Айана – не Долгунча, которой нет дела до мальчишки-калеки, возомнившего себя непревзойденным певцом…

Домм шестого вечера. За чертой березовых веток

Аргыс остановился у сосны с коровьим черепом на верхней ветви. Так же, как Сандал ежедневно поднимался на вершину Каменного Пальца, Хорсун заимел теперь обычай раз в месяц посещать могилу жены и сына. Но если жрец не делал секрета из восхождений, то багалыку приходилось скрывать свою привычку. У людей саха не принято часто думать о мертвых, ходить к ним и тем более разговаривать.
Началась десятая весна после страшной Осени Бури, когда Сандал выжег в сердце Хорсуна полыхающие огнем слова: «Она умерла. Я похоронил их вместе. Твою жену и твоего мертворожденного сына». Десятая зеленая весна, которую не видят очи-звезды Нарьяны. Жизнь без нее, без любви и счастья, понемногу стала обычной. Уже не было дергающей надрывной боли. Осталась лишь печаль, тонкая и светлая, словно луч света в вечно пасмурный день.
Ушли нескончаемые бессонные ночи с редким беспамятством, ушел сон, рушащий между Хорсуном и Нарьяной смолу вороненого ливня. Воспоминания затягивало ряской времени, и лишь чуткая дрема наполнялась милыми призраками: Нарьяна подметала щепу перед камельком заячьей лапкой; Нарьяна выглядывала и улыбалась из-за занавески; Нарьяна качала на руках ребенка… Обращенное внутрь горе превратилось в зябкое одиночество и засело в багалыке ржавым гвоздем.
Иногда Хорсун ловил на себе тоскующий взгляд Модун. Он знал – она скучает по мужчине из-за здорового женского желания, и отводил глаза, чтобы не смущать ее. Мужчин вон сколько – любого кликни, прибежит, выбирай, кого хочешь. А с багалыком воительницу связывали иные узы – общая память о дне, из которого выросли ее мужество и его непреходящая печаль. Эти узы крепко-накрепко сплелись в прошлом, из них нельзя было свить веревку другого притяжения. Впрочем, Хорсун и не думал о новой любви.
– Сколько можно горевать о том, чего не вернуть? – говорили друзья. – Одному жить – все равно что на голых жердях спать. Женись!
Но Хорсун решил еще в памятный год Осени Бури: пусть на нем завершится его орлиный род. Подобной Нарьяне ему не найти.
На могиле жены и сына Хорсун поставил сруб с крышей, похожей на перевернутый арангас, с двумя выступающими вперед балками. Вырезал на концах балок обереги – головы лошадей, как на перекладинах опорных столбов юрты.
Аргыса не надо было сюда направлять. Только повернешь к горам, верный конь сразу шел по набитой тропе и замедлял шаги у того места, куда хозяин складывал в кучу сухие березовые ветки, отслужившие срок. Эти ветки, всегда новые, Хорсун бросал поперек тропы. Зимой он разводил из них костер.
Багалык садился на приступку сруба и начинал рассказывать о своей жизни. Так он искупал вину перед женой год за годом. Месяц за месяцем, капля за каплей. Он говорил слова, которые Нарьяна никогда не слышала от него при жизни. От этих нежных и пылких слов оживали и начинали тихо реять над его головой омертвевшие лучи-поводья.
В этот раз, виновато поглаживая серебристое дерево сруба, Хорсун силился говорить как можно спокойнее. Он опасался, что голос его будет звучать неискренне.
– Позволь мне быть откровенным с тобой, Нарьяна… С севера в Элен приехала девушка. Говорят, она – внучка великого певца, олонхосута Ыллыра. Очень красивая девушка, с голосом густым и прохладным, как суорат, только что вынутый из погреба. Имя ее – Долгунча. Долгунча – Волнующая… Она и впрямь умеет волновать людей. Играет на хомусе так чудесно, что сердце хочет выпрыгнуть. Трудно заставить душу не откликаться плачем на ее волшебную песнь. Я слышал на празднике, и я плакал. В этом плаче были небо и горечь, звезды и мечта о тебе, облитая кровью. На десятом празднике, который прошел без тебя… – Он запнулся. – Хомус Долгунчи вызвал память о нашей первой весне.
Хорсун замолчал, вновь переживая мгновенье, когда все в нем перевернулось. Перед глазами возникла Нарьяна. Но вдруг сквозь ее светлое лицо ясно проступили и вытеснили его крупные черты лица Долгунчи, пухлые розовые губы с ямочками в углах. Он снова ощутил влекущий аромат женской кожи. Нижнюю половину тела бросило в жар от невольно возгоревшейся в крови мужской жажды.
Багалык помотал головой, вытряхивая из мыслей, неуместных особенно здесь, соблазнительные губы, взметенную резким движением косу… Нет, нет, нет, он готов отдать юрту и все имущество в ней, чтобы освободить думы от навязчивой Долгунчи! Он бы забил уши глиной, чтобы никогда больше не слышать хомуса этой девушки…
Но мысли-то глиною не замажешь! Песнь, лишь он о ней вспоминал, вкрадчиво проникала в голову и заполняла ее всю. Следом ярким видением являлась Долгунча и лукаво смотрела на багалыка из-под полуопущенных ресниц. Она без того встречалась ему слишком часто. Даже невнимательный к уловкам женщин Хорсун это заметил и стал избегать «нечаянных» встреч. Если не получалось, старался не обращать внимания на воркующий смех…
Да, она нравилась Хорсуну. Он ее хотел. Но хотеть – не значит любить.
Кровь потихоньку остыла, надоедливый образ выветрился из сердца. Беспрепятственно и светло зажглись глаза жены. Хорсун сказал с вымученной улыбкой:
– Хомус на празднике напомнил мне, Нарьяна, как ты выскочила вон, когда я впервые пришел в дом к твоему отцу Кубагаю. Помнится, я подумал: «Не нравлюсь ей. Совсем девчонка, только вчера перестала играть тальниковыми игрушками». Однако мальчишки-ровесники с некоторых пор уже ноги сбивали, соревнуясь, кто первым прибежит помочь тебе в сборе кореньев. А потом я сам вообразил себя мальчишкой и спал в ту ночь беспокойно, видя юные сны…
Багалык помедлил, словно ожидая ответа. Подавил подкативший к горлу комок.
– Может, ты видела Кугаса там, где вы находитесь теперь. Его и Дуолана. Осталось еще чуть-чуть подождать, и я приду к вам. Наше дитя, должно быть, уже прошло смертный Круг и родилось на Орто. Только бы мальчик попал в хорошую семью и в крови его остался орлиный зов предков. Он будет славным воином, наш с тобою сын, Нарьяна, по воле Дилги унесший с собою в год Осени Бури тебя и половину моего желания жить… А если он все еще с тобой, то и это неплохо. Хоть одним бы глазком глянуть на сына.
Облокотившись о край сруба, Хорсун подпер щеку локтем.
– Знаю, что тебе неприятно всякий раз слышать об Олджуне. Но она – часть моей нынешней жизни, как бы я того ни хотел. И сильно беспокоит меня в последнее время.
О приемной дочери багалыка дух его жены слышал нередко. В детстве несносная девчонка досаждала Хорсуну скверным поведением. Женщины заставы то и дело жаловались на нее. Набредя в лесу на собирающих бруснику малышей, Олджуна без зазрения совести могла высыпать их ягоды в свой туес. Могла отобрать у девочек яркие бусины и мелкие украшения.
А было и такое: поплакалась багалыку, что один из молодых воинов поймал ее у Двенадцатистолбовой юрты холостых ботуров, обхватил лапищами и не хотел отпускать. Еле вырвалась.
– Вот, – заливалась слезами, – синяки на запястьях!
Хорсун в ярости ринулся к ратникам. Хорошо, что наткнулся во дворе на старого отрядника. Тот и охолонил, пояснив, что девчонка сама приставала к парню. Почти что на шею вешалась, вот и довела до безумства.
– Вертит подолом, – сказал, головой качая. – Ты б образумил ее, воевода. А то как бы не вышло беды.
Хорсун все же вызвал юнца, пропесочил его. Парень после того и глянуть боялся в сторону носящих платья, а воспитанницу багалыка обходил так далеко, насколько позволяло соседство.
Объясниться с Олджуной оказалось сложнее. Хорсун не смог подобрать нужных слов. Спасибо, Модун поговорила с упрямицей, и та вроде бы как-то утихла. Больше стала хозяйничать дома, даже сшила багалыку новую рубаху.
Модун советовала быть с девчонкой строже, поскорее выдать замуж, возраст уже позволял. А Олджуна вдруг совсем успокоилась. Тоже дурно: парни для нее вообще перестали существовать.
Посватался один из доброго рода. Багалык был не против – Олджуна отказала. Духу не хватило приневоливать силой. Позже устал считать отправленных восвояси сватов, пока их ручеек вовсе не иссяк. Сверстницы Олджуны давно нянчили детишек, а она перерастала свадебный возраст и думать не думала о собственном очаге.
Слух пошел по Элен: решила девка остаться перестаркой. Хочет, дескать, подражая Модун, пройти Посвящение и заделаться молниеносной воительницей. И другие разговоры доходили до ушей багалыка – о том, что он приберег девушку для себя. Никому, мол, не известно о происходящем в юрте. Живут-то вдвоем. Придется ли удивляться, если в доме заплачет дитя?
От этих сплетен Хорсун жутко бесился. Но ведь не будешь, как дотошная баба, доискиваться, с чьих злых языков срывается обидная напраслина.
…Вздохнув, он пошевелил затекшей ногой.
– Если тебе видна наша жизнь с твоего обитанья, Нарьяна, ты, конечно, заметила: Олджуна красива, покладиста, когда в настроении, и ловка к домашним делам. А сваты, почитай, уже три весны не переступали порога. Она говорит, что ни за кого не пойдет без любви…
Багалык стушевался и смолк. Густо покраснел, испугавшись, что все, о чем он думает, начертано на его хмуром лице. В одно мгновенье лицо будто перепрыгнуло через весны вперед и, постарев, окаменело. Хорсун не смел рассказать жене о случившемся недавно. Хотя именно об этом думал поведать Нарьяне со всем чистосердечием, облегчая душу. А было так…
Он только-только уснул, как вдруг чьи-то теплые пальцы нежно коснулись лица. Сон не улетел. Хорсун схватил пальцы, сжал их, целуя и шепча:
– Не уходи, Нарьяна, не уходи!
– Я не Нарьяна, – донеслось до очнувшегося багалыка.
Он тотчас сел на постели. Протер глаза и в ужасе уставился на приемную дочь. Она сидела в изголовье его лежанки в чем мать родила. Хорсун зажмурился и просипел:
– Что с тобой, девочка?..
– Со мной – ничего, – ответила Олджуна с вызовом. – А с тобой что? Разве в тебе умер человек-мужчина? Неужели не видишь: я пришла стать твоей!
– Но мне не нужно… Я не хочу… не могу, – забормотал в смятенье Хорсун. – Ты – моя воспитанница…
– Ну и что? – заявила она. – Мы не родня. И я не прошу жениться на мне, если не хочешь. Возьми меня так.
– Ты спятила! – взорвался багалык. – Что скажут люди!
– Мне все равно, что они скажут, – слабым голосом прошептала Олджуна. – Я люблю тебя. Я так давно люблю тебя, Хорсун!.. Очень давно и очень сильно. С тех пор, как увидела. Еще до схода, когда ты однажды привез в Сытыган мясо.
Хорсун пришел в еще большее отчаяние. А дальше было хуже! Не успел отстраниться, как Олджуна стремительно бросилась к нему, обхватила горячими руками. Повалила на лежанку, что-то сумбурно выкрикивая, смеясь и плача. Он не знал, куда деваться от гибкого, неистового тела, придавленный с удивительной силой. Дыхание вместе с застрявшим в горле взбешенным воплем перехватил упругий молодой рот, впился в его сведенные губы. Хорсун едва не задохнулся. Лишь тогда он оттолкнул сошедшую с ума Олджуну. Оттолкнул, не рассчитав мощи. Глупая девчонка, будто мягкое чучело, отлетела к камельку и стукнулась головой об угол шестка.
Хорсун содрогнулся и сжал ладонями щеки: убил! Опять убил человека! Но Олджуна задвигалась, медленно встала, держась за стенки камелька. И так, переходя от перекладин к стене, поползла по ней прочь к своей занавеске. Перед тем как скрыться на левой половине, затравленно обернулась. Драгоценными каменьями казались при свете луны ее полные слез глаза.
Багалыку так и не удалось заснуть в ту ночь. От одной мысли, что могло случиться, добейся Олджуна своего, стыло сердце. Он был в самой поре зрелости, мужская сила в нем временами требовала и бунтовала. Порой молодки – жутко сказать, почти ровесницы Олджуны – раззадоривали его на праздниках и гуляньях. Распаляли случайными или намеренными прикосновениями, игривыми словами и зовущими взглядами. Хорсун перебарывал в себе желание. Потом исступленно крутил во дворе оружие либо, раздевшись до пояса, крепко растирался снегом. Но тут, в борьбе с Олджуной, мужчина в багалыке подлинно умер. Нагота девушки, даже ее пылающее объятие, ничего не разбудили в нем, обмершем от дикости происходящего.
Он по-своему привязался к Олджуне. Судьба ее вовсе не была ему безразлична. Как-никак, жили в одной юрте почти десять весен. Столько же, сколько прошло с тех пор, как жена ушла по Кругу. Но сделать девчонку заменой Нарьяне! Страшно представить, да никогда и не представлялось.
Багалык честно старался стать сироте отцом. Хотя сам относиться к ней как к настоящей дочери не мог. Это, понял он, очень разные вещи – попытка заступить чужой образ и понуждение собственного сердца к отцовской любви. Не поддавалась бегущая лицемерия, негибкая душа видеть в девчонке родную. Не однажды он жгуче сожалел, что живущие на севере кровные родичи Олджуны наотрез отказались от нее. По словам отправленных туда по весне гонцов, обе обнаруженные тетки имели большие семьи и сильно нуждались. Слышать о бедняжке не хотели.
Привыкнув к воспитаннице, он неприятно удивлялся и расстраивался, когда кто-нибудь нелестно отзывался о ее недобром нраве. Дома девочка была веселой и ласковой, умела сказать слово, льстящее сердцу. Причем, кажется, не лгала. Правда, Хорсун давно приметил скрытность и двойственность ее странной натуры. С ним она вела себя так, с Модун этак, с другими по-всякому, словно в ней жило несколько совершенно разных Олджун. Хорсун полагал – ему хотелось так думать, – что с ним она – истинная Олджуна.
Ни разу с губ девочки даже ненароком не сорвалось ни имя Кэнгисы, ни слово «матушка», такое частое в устах ребенка. Ни разу не вспомнила она о родном отце. Хорсун едва не вспылил, когда по прошествии нескольких лун после «удочерения» Олджуна назвала его отцом. Это показалось ему предательством по отношению к покойному Никсику. Но глянул в ясные глазенки, и потухла досада, а вместо нее куснула совесть. Багалык чуял, что при всем усердии не сможет стать Олджуне отцом, которого одинокая девочка ищет в нем с трогательной надеждой.
Теперь Хорсун горячо желал, чтобы взрослая дочь называла его только так и не иначе. Обдумал под утро, какие слова скажет, вызвав на откровенный разговор. Выцедил все лишнее, чтобы доперло до нее: любовь к нему может быть только дочерней. И все.
Одевшись, угрюмо покосился на ожившую занавеску. Девушка тоже встала рано и уже что-то беспечно напевала. Хорсун облегченно вздохнул: значит, не шибко ушиблась. Олджуна вышла с заплетенной косой, кивнула багалыку и запорхала по юрте. Разожгла камелек, подвесила проволочное поручье горшка с молоком к вделанному в очаг крюку. Обыденно спросила, что приготовить к обеду. Будто то, что стряслось ночью, просто приснилось…
Трудно взращенный в уме разговор так и не состоялся. Внешне все осталось как всегда. Но теперь наедине с Олджуной Хорсун чувствовал внутреннее напряжение. Оно не давало ему расслабиться ни на миг, заставляло следить за каждым словом. Он начал задерживаться допоздна. Бывало, вернувшись после стражи, не ужинал и сразу заваливался спать. По тому, что в доме с утра ничего не менялось, а порой приходилось есть подогретую вчерашнюю еду, багалык понимал, что и девушка весь день где-то бродила.
Хорсун знал: больше всего на свете Олджуна любит долину. Он очень надеялся на Элен. Мудрая земля могла излечить девчонку от вымышленной, невозможной страсти к приемному отцу.
…Багалык с изумлением поймал себя на том, что губы его что-то шепчут. Неужели он все-таки рассказал Нарьяне?
Видать, так и есть. Хорсун оглянулся. Лес внимательно смотрел на него множеством зеленых глаз. Наверное, тоже слышал. Аргыс неподалеку терпеливо переминался с ноги ногу, изредка судорожно вздергивая кожей, – его донимали оводы. Шелест листьев и въедливое жужжание ворвались в уши багалыка, словно он сидел под водой и только что вынырнул.
Хорсун прихлопнул на лбу присосавшегося комара. Знать, крепко допекло, коли так глубоко задумался, что не заметил, как язык неприметно развязался и сам побеспокоился освободить смятенную душу.
– Не сердись, Нарьяна. Не думай о том, что услышала. Я не мог не поведать тебе всего, иначе выходка невесть что вообразившей девчонки встала бы недомолвкой между тобою и мной. А я ничего не хочу скрывать от тебя.
В мыслях Хорсуна черной плетью мелькнула коса Долгунчи. Кашлянув от неловкости, он твердо повторил:
– Ничего не хочу скрывать. Даже то, что мне сложно избавиться от дум о девушке, о которой я говорил вначале. Но я постараюсь. Мои чувства к ней неглубоки, это просто тяга скучающей плоти. Ведь я – человек-мужчина, а тело мужчины порой неподвластно воле. Но душа моя принадлежит тебе, любимая, и так будет всегда в вечности Круга. Прости, что нечаянной болтовней снова вынудил замешкаться на Орто за чертой березовых веток… Увидишь Кугаса, передай, что сын его Болот, несмотря на малые весны, стал знаменитым силачом. На праздничном состязании сумел перетащить однотравного телка на плечах к самому дальнему месту. Дольше всех нес, а тот немаленький и брыкался! Пусть порадуются рыжие друзья мои Кугас и Дуолан… Вот только Посвящение прежде положенных весен, как просит Модун, Болот у меня не пройдет. Рано о том думать, мальчишке всего-то двенадцать. И потом… Слабина в нем есть – наивен и мягок нравом. Доверчив, как бурундук, что раз за разом попадает в сетку с приманкой, пока детвора не разорит все его дупла. Вроде не глуп паренек, а поди ж ты… Ну, может, к возрасту окрепнет.
Помедлив, багалык предупредил:
– Но вот этого Кугасу не говори.
Откуда-то издалека донесся удвоенный эхом волчий вой. Что-то особенное было в нем: тоска и одновременно торжество слышались в гортанном голосе зверя. Звуки возвышались и падали, как в человеческой песне, от заунывных переходили к ликующим, и вызывали в памяти дикую глушь урманов.
Хорсун поднял голову, ловя хвост гудящего звука, оставленный эхом в горах. Странно… Волки редко воют днем, а в конце Месяца белых ночей и того реже, опасаясь выдать логово с выводком. Разве только вспугнутая кем-то молодь меняет временные лежки. Однако голос был не визглив, какой бывает у юнцов-переярков. Молодой, но уверенный и сильный голос.
Поднявшись, багалык подошел к тревожно стригущему ушами Аргысу. Не попрощался с женой. Последнее «прощай» он сказал Нарьяне, когда повесил здесь череп жертвенной коровы. Жена мертва, а с мертвыми нельзя постоянно прощаться. Но разговаривать с покойницей Хорсун не перестанет, хотя это тоже запрещено. Он усмехнулся: узнай Сандал об его постоянных походах к могиле, непременно произнес бы обвинительную речь на Малом сходе.
Придерживая коня за поводья, багалык пешком уходил вниз по тропе. Он не оборачивался. Душа Нарьяны, конечно, уже улетела. А Ёлю, что осталась грозить костлявым кулаком за тремя свежими, кинутыми поперек тропы березовыми ветками, могла поймать его взгляд злобно горящим единственным оком.

Домм седьмого вечера. Желание любви

Олджуна любила вдыхать смолистый воздух еловых падей, настоянный на юной хвое, сухой дух сосновых увалов и терпкий запах лиственничных колков. Нюхом чуяла зверя, только что пробежавшего по тропе. Могла найти в долине все звериные, конские и человечьи тропы даже безлунной ночью. Спроси кто – рассказала бы, под каким камнем живет семейка ужей и в каком месте возвышается самая большая ураса муравьев. Проходя мимо истерзанной древоточцами березы, радовалась, что в пустоты больного березового тела Хозяйки Круга набили белую глину и дерево начало медленно выправляться. Олджуна заботилась о матушке Элен, и ей нравилось, что Хозяйки опекают долину. Из-за этого Олджуна простила старухам отсылку на север на давнем сходе. К счастью, родичи оказались нищими и отказались взять ее к себе. А Главная Хозяйка, больше всех вякавшая против Олджуны, вскоре уплелась по Кругу.
Все уголки лучистой живой долины были известны девушке так же, как углы в доме приемного отца. Она знала, где находится могила его жены и сына. Знала, что Хорсун часто ходит туда. Как-то раз, еще в детстве, подкараулила его там, чтобы подглядеть, что станет делать. А ничего он не делал. Сидел и сидел. О чем-то беседовал со своей Нарьяной. Скука, одним словом, хоть и секрет, ведь разговаривать с покойниками – грех.
После того Олджуна побежала очищаться к речке Бегунье. Горная речка летела по перекатному руслу, лупцуя тугими струями набыченные лбы порогов. Внизу праздновала победу и разливалась привольно. В устье вода была теплее и синяя-синяя в глубине, будто небо отсюда брало для себя краску.
Эленские речки, ручьи и озера давно познакомились с резвым телом Олджуны, и она изучила все их отмели, омуты и коряги, охотящиеся в глубине острыми сучьями на неосторожных пловцов. Молилась обо всех больших и малых водах, чтобы не обмелели, не исчезли в нынешнюю жарынь.
Вода в светлых песчаных речках отдавала чистотою и солнцем. Озерная отличалась особым вкусом и нравом. В некоторых была мягкая, нежноструйная, волосы мыть одно удовольствие – лились после этого с плеч, будто волны. В других – жестковатая и холодная, зато приятно освежала томное со сна тело. В таких утром купаться хорошо: на ласку скупые, а на дары щедрые – бодрости на весь день хватает. Иная вода сберегала брусничный вкус. Это веселый ручей, протекая вверху по молодому брусничнику, сохранял память о нем и озеру передавал. А порой от ручья веяло земляникой. Пойдешь по ручью против течения и непременно наткнешься на полянку, где сладкая ягода, заячья утеха, славно уродилась.
Никогда не купалась Олджуна лишь в мрачном Диринге. Высокие ели темно-зеленой каймой обводили его угрюмые заводи, к вечеру же и вовсе опрокидывались в них макушками вниз. Поди пойми – где сами деревья, где отражение. Осенью по утрам в этих местах светало позже всего. Ночь не спешила покинуть Диринг, скользя по нему, точно железочешуйчатая ящерица Мохолуо, которая, говорят, таится в глубине.
Чаще всего озеро хранило дремучее молчание в непорушенной или чуть рябящей глади. Но иногда ни с того ни с сего, рыча страшным донным голосом, колотилось вздыбленными гребнями в тесные берега. Словно самому небу грозило выплеснуться, окатить пеший ярус тяжкой, мерклой волной. А вода отдавала гниющей древесной прелью и неуловимо – чем-то еще, что отдаленно напоминало нутряное болотное зловоние.
С Осени Бури Олджуна избегала Диринга так же, как аласа, на котором некогда жил ее родной аймак Сытыган. Была причина тому, что она туда все-таки отправилась. Пошла разговаривать со своими покойниками. Если Хорсуну можно, то можно и ей.
Сворачивая к озеру по заросшей травою тропе, она слышала в березовой роще упреждающий посвист лесных птах. Потом птицы затихли, и взгляд уперся в недоброе лицо Диринга. Олджуна вздрогнула: почудилось, что безумное озеро разглядывает ее насмешливо и хищно. Отвела глаза, снова глянула – озеро как озеро. Просто очень темное из-за старого ельника вокруг.
Показался высокий столб с деревянными фигурками птичек и щуки на шестах. Девушка обогнула шаманский жертвенник стороной и снова содрогнулась: послышался громкий стук. Резкие звуки падали на воду, твердели и плыли по ней, будто куски нетающего льда. Край крутого, самого высокого здесь берега был размыт прошлогодним половодьем. Олджуна нечаянно столкнула висящий над обрывом куст шиповника. Куст сорвался, и кто-то возмущенно завопил внизу. Нагнувшись над кручей, она увидела двоих мальчишек. Пострелы врубились в почти отвесную стену и зачем-то копошились в ней. Один, тучный, задастый, чьи затылок и плечи обсыпали комья земли, держал в руках топор. Сердитое задранное лицо второго было тоже усеяно землей.
– Эй, что вы там делаете? – крикнула Олджуна и заметила ременную привязь, которая спускалась к мальчишкам с комля крепкой ели.
– А ты что здесь лазишь? – не замедлилось в ответ.
– Корову потеряла, – соврала она. И засмеялась: – Может, думаю, Мохолуо ее на дно утащила, так попрошу обратно вернуть!
Как бы толстый парнишка ни тщился загородить собой что-то белое и выпуклое, выступающее из стены полукругом, Олджуна поняла: это рог Водяного быка.
Водяные быки обычно дремлют в ледяных глыбах земли. Пробуждаясь, подземные чудища роют рогами русла новых рек и ямы озер. Сколько было случаев, когда разгневанные громадные твари выбирались наружу из земных толщ и забирали с собою тех, кто осмеливался потревожить их покой! Этот бык, наверное, отец самого Диринга. Солнце нынче жаркое, вот и высунулся из подтаявшей кручи. Как же мальчишки отважились?
– Ах вы, остолопы! – закричала Олджуна. – Сейчас пойду и скажу аймачным!
– Кинтей, нас накажут, – заныл толстый мальчишка.
– Пусть попробуют, – насупился второй. – Я никого не боюсь!
– Водяной бык вырвется и убьет вас, глупые!
– Не убьет, – возразил Кинтей. – Бычина совсем мертвый. Не шевельнулся, пока мы рога рубили.
– Зачем они вам?
– Скоро торжища в Эрги-Эн, – ухмыльнулся парень. – Можно поменять куски рогов на диковинные вещи у чужеземцев, не трусящих перед волшебною силой!
Бессовестный и не подумал солгать.
– Не говори никому, Олджуна, – взмолился раскрасневшийся толстяк. – Не говори, и мы про тебя не скажем!
– Вы ничего и не можете обо мне сказать, – презрительно бросила девушка и выпрямилась, отвернулась от обрыва. Надо же, удивилась с досадой, соплякам известно ее имя.
– Черная колдунья! – заорал Кинтей снизу. – Мы знаем, ты молишься тут злому духу своего дядьки Сордонга, чтобы наслать беду на Элен!
Олджуна не оглянулась. Пусть Водяной бык забирает ослушников. Двумя дурнями на земле будет меньше.
Все же подумала, что не станет болтать об их греховном промысле. Кому какое дело? Пожав плечом, побежала дальше.
Приблизившись к полузаросшей бурьяном тропе, ведущей в Сытыган, девушка остановилась. Она помнила здесь каждый камешек, и каждый камешек помнил ее ноги: когда-то по нескольку раз в день пробегала туда и обратно. Видно, для того, чтобы люди не беспокоили покой проклятого аласа, тропу для острастки присыпали поперек красной охрой.
Останки порушенной временем юрты прятались в кустах на окраине леса. На руинах сидела ворона и громко каркала. А от Сытыгана ничего не осталось. Там, где стояла землянка неудачливого старшины Никсика, над разметанными головнями взялась чахлая трава и топорщились голые прутья успевшей взрасти и высохнуть жимолости. Олджуна легла на траву и обняла обугленное бревешко – мертвый столб мертвого дома.
– Матушка Кэнгиса, твоя дочь пришла к тебе, – сказала тихо и прислушалась.
В бледных стрелках остролиста тонко стрекотали цикады, сотрясая воздух, полный дрожащего зноя.
– И к тебе я пришла, Никсик, девять весен бывший мне за отца. – Сорвав сухую былинку, Олджуна задумчиво пожевала ее. – Я знаю, ты любил меня, как никогда не любил и уже не полюбит багалык. А вот чего я не знаю – так это того, кто мой настоящий отец.
Боковым зрением она уловила чье-то движенье. В шаге от нее толстым столбиком встал суслик – луговая собачка. Зверек грыз недозрелый корешок полыни, придерживая его сноровистыми, почти человечьими пальцами. Уставившись на огромное неведомое существо, помешкал с открытым ртом, пискнул и юркнул в пыльную норку.
Ох, сколько же съела Олджуна в детстве этих жирных сусликов, сколько разорила их осенних погребков, битком набитых кореньями и семенами! Сытыганцев в Элен называли «погаными сусликоедами». Всем было известно, что даже в семье Никсика, старшого аймака, не брезгуют подобной пищей, которую в щедрый год станет есть не всякая собака.
Рот Олджуны наполнился слюной. Суслики еще не так тучны, какими будут к осени, но этот показался упитанным. Поджаренное над костром мясо вкусом ничуть не хуже заячьего, даже сочней и нежнее.
Она обломала сухие ветки жимолости и запалила костерок. Заткнув норку пучком дымной соломы, без труда нашла второй выход из земляного гнезда. Зверек выскочил опрометью, да разве уйдешь от проворной охотницы? Через несколько мгновений Олджуна уже обдирала его пушистую бурую шкурку.
Согнутый дым не поднимался высоко, горбился понизу, соединяясь со знойной пеленой. Напоминал Никсика: старшина Сытыгана вечно противоречил себе, склонялся перед всеми из непостижимой гордости – не прося помощи, а отказываясь от нее…
С поджаристой золотистой корочки капал на подбородок душистый сок. Таяло на языке светлое сальце с брюшка, хрустели на крепких зубах тонкие косточки. Олджуна умяла суслика с наслаждением. Давно не ела ничего вкуснее.
– Благодарю за подарок, матушка Кэнгиса, – вздохнула сыто.
Посидела, не думая ни о чем. Расхотелось разговаривать с покойниками. Но все же пообещала:
– Может, когда-нибудь еще приду к вам.
Возвращаясь окольной дорогой по низкой влажной пойме, где, вопреки всякому зною, поднимались мясистые мутовчатые хвощи, Олджуна увидела таящийся под кустом гриб с блестящей зеленоватой шапкой. Она забыла его название, но в памяти остался урок Эмчиты.
…Следующим летом после Осени Бури знахарка позвала детей Элен в свою маленькую юрту под левой горой за выселком кузнецов. Рассыпала на столе разные грибы из корзины. Придерживая каждый кончиками пальцев, объяснила, какими грибами люди травятся и умирают, а из-за каких могут промаяться несколько дней от колик в животе.
Олджуне интересно было смотреть, как безошибочно слепая выбирает грибы из кучки, слушать, как описывает их. Ребята понимали: старуха опасается невольного повторения того, что случилось в Сытыгане. Они, бывало, пекли в золе и ели заманчиво пахнущие грибные шапки. Некоторым очень даже нравилось, но взрослые сильно ругались, ведь грибы – не человечья пища.
Так вот этот ранний зеленоватый спорыш, допрежь своего срока вытянувшийся под тенью хвощей на длинной оборчатой ножке, был из тех, что смерти не доставляют, но надолго скручивают кишки. Рядом подрастала целая семейка… А что, если съесть гриб и припугнуть Хорсуна недугом?
Олджуна усмехнулась: ну и кому будет плохо? Ей же самой.
Невдалеке раздался грозный клекот, и девушка в ужасе бросилась под защиту высоких елей. Беркут! Он тяжело воспарил с пади. В страшных когтях-крючьях извивался и верещал заяц. Олджуна перевела дух. Такой же орел десять весен назад едва не унес в небеса маленькую сироту…
Горячий пот прокатился между холмиками грудей. Платье прилипло к спине, взмокло под мышками… Девушка яростно вскрикнула. Чтобы она, взрослая и сильная, боялась какую-то птицу, пусть даже орла?! Длинный прут лихо свистнул, срубив голову дудника.
Скорее отмыться от нечистого Диринга, от мертвого аласа и горького пота! Олджуна во весь дух помчалась к любимому устью Бегуньи.
В прошлом году речная лежка после паводка непомерно раздалась, а нынче в межень оголилась. В желтых песчаных грядах, намытых с берега Большой Реки, тонули кудрявые кусты краснотала. Осмотревшись – не видно ли орла поблизости? – Олджуна скинула платье и обувку. С ходу с шумом и брызгами бросилась в круг речного солнца – ух-х! Как хорошо, как холодно!
И долго-долго лучистые волны ласкали, оглаживали нежную девичью кожу, словно диковинной белой лодкой играли гибким телом Олджуны, которое познавало девятнадцатую весну.
Потом она растянулась на горячем песке под сквозистой тенью свесившего ветви тальника. Придержанные листьями лучи приятно касались открытого тела. Олджуна любила свое красивое тело. Ловкие кости лежали в нем выверенно и удобно, упругая плоть облекала их гладко, как ласково вымятая глина. Девушка лежала, с удовольствием пошевеливая кончиками согревающихся пальцев, слушая жужжащую песнь шмеля и шепот волн под ногами. Ей было хорошо и одиноко. Она ощущала себя землею долины, темным плодородным дерном, желтым речным песком и веселыми камешками. Широкие и узкие тропы текли по ней бегучими венами. Продолговатые озера-глаза отражали дно неба. Элен создала ее, и Олджуна намеревалась прожить здесь длинную жизнь. Длинную и счастливую…
Однако со счастьем пока ничего не получалось.
Вначале она наслаждалась жизнью рядом с Хорсуном. Скоро ее перестали называть дочерью Никсика и Кэнгисы. Говорили как о приемной дочери багалыка или, чуть хуже, воспитаннице. Либо, еще хуже, вскормыше… Пусть так! Но на нее падал отблеск уважаемого и любимого многими человека. Она насквозь видела тех, кто искренне почитал Хорсуна, и тех, кто угодничал из выгоды или опаски. Знала наперечет всех, кто был ему симпатичен и кого он недолюбливал. Знала и то, что обязана багалыку, кроме пристанища, добрым отношением людей. Будь она ему никем, еще неизвестно, как бы с ней обходились.
Доколе продолжалось детство, Олджуна вела себя, как привыкла, живя в Сытыгане. Противные женщины заставы ябедничали Хорсуну, что его приемная дочь обижает младших и выбирает рыбу из соседских сетей.
Он всегда заступался. Сперва Олджуне это нравилось. Потом она заподозрила: багалык защищает ее не потому, что любит, а потому, что великодушен к неродному ребенку. Чужой девочке, сироте. Она вознамерилась проверить это и забралась в заповедные горы жрецов, куда бегала однажды в год Осени Бури, чтобы вызвать лекарей к умирающим родичам.
Увидев лестницу на Каменном Пальце, Олджуна пришла в восторг и немедленно полезла вверх, но не одолела и пяти ступеней, как ее поймал главный жрец.
Взбешенный Сандал приволок девочку в заставу за ухо и, забыв поприветствовать багалыка, сразу принялся кричать и ругаться странными словами. В другое время Олджуна постаралась бы вникнуть, почему совсем не бранные слова кажутся худшими, чем охальные. Однако ухо горело огнем и сердце жгла ненависть к гадкому старику – он всю дорогу подгонял ее болючими тычками в плечо.
Хорсун выслушал вопли Сандала внимательно и ничего не ответил. Глянув в глаза багалыку, Олджуна вздрогнула: никогда не замечала она у него такого страшного взора. Ни за какие посулы не пожелала бы оказаться на месте жреца, которого будто ледяною водой окатили.
Сандал вздернулся и, замерев на мгновенье, засуетился. Отпустил наконец из пальцев ее несчастное ухо. Развернулся резко, бормоча что-то себе под нос, и ушел по тропинке на свою дражайшую гору.
Олджуна думала, что ей сильно достанется. С жгучим нетерпением ждала, по крайней мере, оплеухи или затрещины. Зажмурилась и стиснула зубы, чтобы не видеть злого лица Хорсуна с побелевшей на щеке молнией, не ранить его душу случайной немой мольбой. Пусть вдарит как следует – она заслужила…
Но багалык пальцем не коснулся. Просто сказал устало:
– Обещай больше не лазить на гору жрецов.
И Олджуна обещала, так и не открыв глаз… Зачем было их открывать? Она без того знала, что Хорсун взял себя в руки и лицо его, как всегда, бесстрастно.
Не ходить на гору жрецов? Еще чего! Олджуна назло старикашке Сандалу стала заглядывать во все запрещенные места. Не раз побывала в маленьком горном селенье в отсутствие его долгополых обитателей. Правда, уже не пыталась взобраться на высоченный утес. Больно надо! Пусть Сандал засунет себе свой разлюбезный Каменный Палец куда угодно!
Но хладнокровию багалыка девочка измыслила еще одну проверку: залезла на сторожевую вежу. Оттуда ее пинками прогнал разгневанный дежурный воин, а другой притащил упирающуюся своевольницу к багалыку. Хорсун и тогда не ударил Олджуну, хотя она, подставляя щеку, мысленно заклинала: «Бей же, отец!» Пусть бы он избил ее в кровь, отколошматил до полусмерти, но не был так оскорбительно, так язвяще равнодушен!
Хорсун вздохнул:
– Обещай больше не лазить.
Будто не было других слов. И она опять обещала.
Олджуне начало надоедать незаслуженно уважительное обращение к ней некоторых жителей Элен. Хотелось грубо крикнуть им: «Пресмыкайтесь перед багалыком, а меня не трогают ваши лживые слова и улыбки!» Однако терпела. Да и какой у нее был выбор? Не на север же подаваться к нищим теткам, которые и глянуть на нее не захотели. Олджуна страстно продолжала желать родительской любви.
Она вздумала вызвать отцовское возмущение Хорсуна, приставая к ботурам. Выбрала молоденького, недавно посвященного воина, и принялась заигрывать с ним. Ей ли не ведать, какими ухищрениями вызывается в мужчинах любовная слабость! Внимательная девчонка давно изучила лукавые повадки женщин, стремящихся заполучить глупых мужиков к себе в постель. Не собиралась, конечно, заходить так далеко. Чаяла только, что Хорсун приметит распутство и хорошенько накажет, как сделал бы на его месте любой настоящий отец. Узрев багалыка издали, близко-близко становилась к юному ботуру, обмирающему от доступности девичьего тела и потому слепому ко всему вокруг. Но и Хорсун почему-то не видел преступную парочку за тощей изгородью. Словно несколько жердей были плотным частоколом, который застил его внезапно отказавшее зрение.
А воин, олух этакий, словил Олджуну темным вечером и, дыша плотоядным зверем, притиснул к изгороди так, что затрещали ребра. Она рванулась в железных тисках – куда там, дурак едва запястья ей не вывернул. Отпустил, опомнившись, лишь когда заревела в голос.
Жалуясь багалыку, девочка в который раз со сладкою болью в груди ждала взбучки. Прямо-таки млела от ожидания… И снова напрасно! Хорсун в ярости скрипнул зубами, но ни слова не сказал и сразу помчался в Двенадцатистолбовую. Взбучку Олджуна наворожила не себе, а тому бедолаге ботуру. Молодец после того, усмотрев где-нибудь «пострадавшую», мало в землю головой не зарывался. А к виновнице с сокровенными бабьими разговорами подступила Модун. Досадуя, Олджуна покорно дала воительнице высказаться, поиграть в дочки-матери. Модун молвила напрямик: пора тебе, девка, замуж, ведь уже пятнадцать весен миновало с прихода на Орто. Олджуна чуть не доложила, что ей всего-то тринадцать исполнится через полтора лунных осуохая, и вовремя придержала норовистый язык. Сама когда-то на сходе лишние весны себе прибавила.
Она решила стать неузнаваемо кроткой и добродетельной, скрепиться до скучливого послушания. Может, тогда багалык перестанет считать ее никчемной оторвой и полюбит, как настоящую дочь? Она чистила и латала одежду Хорсуна, следила за обувью, заботилась как могла, стараясь упредить каждое его желание. Наловчилась вставать утром с восходящей звездой Чолбоной и готовила что-нибудь вкусненькое. Вечером держала горячим ужин…
Хорсун не видел ее прилежания и принимал все как должное. Олджуна поняла: если б она не ударяла и пальцем о палец, он бы и это принял. Не порицая, делал бы домашнюю работу сам. Багалык исправно выполнял обязанность, навязанную сходом, – платил честный долг за смерть дядьки Сордонга. Жалость была самым большим чувством, которое он мог питать к никому не нужной сироте.
Олджуна всегда ненавидела жалость! Ее маленькая душа желала не снисходительного поглаживания по голове, как, например, гладил ее отрядник Быгдай, не кратких скупых объятий, подхлестнутых милостыней мимолетного женского сочувствия, как обнимала Модун. Душа жаждала подлинной любви. А Хорсуну – видела девочка – паче всего мечталось остаться одному, чтобы беспрепятственно предаться воспоминаниям, что крепкими занозами вонзились в душу. До Олджуны ли ему было! Настырные корни памяти о давно истекшем горе продолжали разрастаться в его раненом сердце и не давали ни спать, ни жить спокойно.
«Багалык никогда не полюбит меня, – уныло думала девочка. – Из-за моих родичей умерли его жена и сын».
Модун как-то проговорилась, что беременная жена багалыка сбежала от сытыганцев к жрецам, но разразилась буря, и Нарьяна – так звали покойницу, – не сумев справиться с родами, скончалась в лесу. Хорсун в это время был на охоте. Неудивительно, что он, избывая повинность, еле терпел теперь в своем доме дочь врага, неприятную ему и даже, может быть, ненавистную.
Мысль о Хорсуновой неприязни постепенно распухла в голове Олджуны, как мертвая птица в жару. Однажды она насмелилась спросить прямо, впрямь ли так тягостна багалыку. Но подошла, наткнулась на его нездешний взгляд и смутилась.
– Что нужно? – осведомился Хорсун и глазами потемнел, будто оторвали от чего-то хорошего, увиденного в призрачной дали.
– Так… – еще сильнее смешалась Олджуна, лихорадочно размышляя, как бы половчей соврать. – Собиралась кож попросить для новой обуви тебе.
– Асчиту скажешь, он даст, – пробурчал багалык. Отвернулся – мол, не тревожь по пустякам, и заготовленные слова выстуженными льдинками примерзли к языку приемной дочери.
Ночью Олджуна плакала.
Эти слезы!.. Они были сиротскими, сколько она себя помнила. Точно такие же, злые и горькие, без всякого спросу выжимались из отчаянно зажмуренных глаз в раннем детстве. Она плакала там, в Сытыгане, где мать пуще всех любила себя, а Никсик любил мать. И не было после смерти бабушки никого из людей, кому Олджуна могла бы поведать о своих маленьких и больших горестях. А люди, снедаемые собственными напастями, не сумели бы понять, не пожелали б и слушать. Поэтому единственным другом, который всегда охотно внимал сбивчивым рассказам девочки и которому она никогда не лгала, была долина.
Олджуна и сама любила слушать землю, лежа в теплой траве. Привыкла беседовать с долиной вслух, выговаривать свои обиды в мягкую почву, уткнувшись в нее лицом, как в матушкины колени. Материнское сострадание Элен нисколько не оскорбляло гордости и давало Олджуне силы вставать и жить с улыбкой.
«Когда-нибудь я выйду замуж, – мечтала она, – и наконец-то уйду от багалыка. Освобожу его и сама освобожусь».
Скоро Олджуну явились сватать люди из аймака, лежащего выше по течению. Сначала она обрадовалась, затем подумала: а как же Элен? В том, что долина проживет без нее, сомнений не было. Не сосчитать утерянных и оплаканных ею детей, уехавших в разные стороны света и ушедших по вечному Кругу. А сможет ли жить без долины сама Олджуна? Не будет ли эта тоска хуже всего, что ей довелось испытать до сих пор? Как же забыли заскорузлые корни ее памяти о сходе, о тогдашней детской скорби и яростном бунте?!
Ох, нет же, нет, неизменными остались думы! Приневолят уехать – задохнется в чужом воздухе, словно рыба, выброшенная из воды, погибнет в немилом краю. А если не погибнет, то раненым зверем добредет по незнакомым чащам, змеею доползет в родную долину!
Хорсун не стал принуждать к замужеству. Олджуна ответила сватам отказом. Позже одного за другим отвергла всех женихов. Последним в той череде отклонила предложение парня, живущего в Элен. Тут не то чтобы жених лицом-статью не вышел или род был захудалым. Напротив, родителей юноши уважали в долине, он давал за невесту знатный калым. Показался не таким уж глупым, хотя пялился на Олджуну в восхищении, будто впервые узрел и вовсе не она побила его когда-то в детстве колючей еловой веткой. Все подобралось ловко, точно Дилга подгадал суженого к долгожданному счастью воспитанницы багалыка. Но сваты явились ближе к вечеру, а не далее как утром того дня долина выслушала от Олджуны смятенную весть о постигшей ее любви. Имя избранника не было новостью, ибо часто срывалось с девичьих уст. Однако теперь упорное детское желание видеть в Хорсуне отца обернулось молодым, столь же настырным влеченьем, рухнувшим на Олджуну нежданно и без всяких оснований. Голова ее, до того, оказывается, такая легкая и беспечная, набилась новыми мыслями о багалыке плотно, как туес брусникой. А Хорсун, отвлеченный своими думами, ведать не ведал, что каждое его движение окутывается благоговеньем в глазах Олджуны. Не был способен обнаружить это пылкое, кричащее обожание, полное новых надежд.
Она изучила все места, куда багалык ходил и ездил, даже озера, на которых рыбачил и охотился на уток. Она удалялась, если Хорсун бывал в дурном настроении, и, наоборот, старалась попасть на глаза, если хоть немного улыбался. У камелька нагибалась так, чтобы ее округлые бедра смотрелись еще выпуклее и крепкие икры были видны из-под платья. Утром, подавая на стол, как бы невзначай касалась его рук и становилась ближе, обдавая теплом юного тела, запахом мытых с душистой травою волос, влекущей тайной, что страстно стремилась открыться.
Удостоенная однажды похвального слова, летала словно на крыльях. После сникла, поняв, что скуповатая похвала и сопровождающий ее взгляд были отеческими. Совсем не такими, каких теперь вожделели истомленное сердце и вызревшая, налитая спелыми соками плоть.
Сколько раз она мечтала, что Хорсун окликнет и позовет! Не мигая, смотрела на занавеску, отгораживающую в юрте женский угол. Сосредоточивала взгляд в точке, где стояли правые нары, и удивительно, как дыру в ровдуге не прожгла. Но, конечно, не занавеска, а равнодушие к женским уловкам защищали багалыка крепче всякой брони. И еще – память о мертвой женщине, к которой он был привязан более, чем иной муж к живой.
Олджуна возненавидела Нарьяну за то, что та не хочет отпустить его от себя. По ночам назойливые мысли о покойной «разлучнице» вызывали жуткие видения. Впрямь как живая возникала перед глазами Нарьяна: то подметала щепу перед камельком заячьей лапкой, то улыбалась из-за занавески, качая ребенка в руках…
– Ты умерла, – жмурясь, шептала Олджуна в подушку тряскими от страха губами. – Тебя нет, ты – призрак!
«Я есть, – долетал до ушей едва слышный шепот. – Я – есть, потому что меня помнит Хорсун».
Что-то тихо скрипело под дверью, доносились слабые шаги и шорох платья. Домашние духи, – уговаривала себя поверить Олджуна и засыпала под утро, с головой укутанная в одеяло.
Страшные ночные звуки прекратились, когда девушка приметила, что на Хорсуна слишком уж ласково поглядывает Модун. Он отвечал воительнице участливой симпатией, схожей с потаенной печалью. Олджуна преисполнилась жгучей ревности. Но скрытые наблюдения и подслушиванье подсказали: этих двоих соединяет прошлое и нет в их скрепе любострастных позывов.
А нынче на праздник Новой весны в сопровождении семерых стройных красавцев пожаловала с севера по-настоящему опасная женщина. Она имела хомусный джогур, была крупная, яркая и превосходила самых опытных соблазнительниц Элен.
Незамужняя Долгунча-Волнующая, одно имя которой говорило о многом, корчила из себя деву. Кого-кого, а ее-то и пристало называть перестаркой. Как бы ни прятала прелестница лишние весны за юной улыбкой, они проступали на лице то мелькнувшей морщинкой на лбу, то досадными складками возле полных губ. И эта пожилая девица положила глаз на Хорсуна!
Он, само собой, не понял ее ухищрений. Но Долгунча ему явно нравилась. Впервые лицезрела Олджуна смешливые глаза багалыка, с удовольствием скользящие по плавной женской фигуре. Впервые слышала его бездумный, веселый хохот, вторящий серебристо журчащему смеху.
Честно признаться, хомус северянки оказался волшебным. Пленительной, колдовской была его песнь на хомусном игрище – словно щедрое откровение утра, пронизанное тонким, ранящим душу зовом-плачем, проплывшим в туманце над топями. Не откликнуться на такое мог только человек из железа. Но зайти в трясину легко, выйти куда труднее…
Хорсун со странным, перекошенным лицом оседлал Аргыса и ускакал куда-то, не дождавшись завершения песни. Сердце Олджуны заныло-заплакало: не иначе, влюбился в приезжую игрунью без памяти, пытается совладать с внезапно грянувшей страстью…
А в последний праздничный день Хорсун не вернулся к ночи домой. Олджуна истерзала себя подхлестнутым ревностью вымыслом. Не вытерпела, побежала справиться у Модун. Зевающая воительница велела спать спокойно, не дожидаясь багалыка. Он-де доглядывает с товарищами, благополучно ль отбытие гостей, не чинят ли драк подгулявшие эленские парни.
Недоверчивая Олджуна засомневалась. Вполне могло статься, что Модун прикрывает Хорсуна. Не улизнул ли напоследок погулять в лугах с северянкой? После разузнала, к смущению: правду сказала воительница, а дева удалилась с праздника рано – прощаться со своими спутниками.
«Говорят, остаться в Элен до зимы надумала эта Долгунча, – сказала одна из приятельниц, – а понравится у нас – так и на всю жизнь». Олджуну будто обухом по голове стукнули. Вот оно, что чуяло сердце – охомутать Хорсуна наладилась чаровница!
Черное отчаяние изглодало Олджуну. Перебирала в уме разные думки: скверный слух пустить о Долгунче, вынудить ее убраться из Элен, вовсе извести ухитриться? И отчаяние же толкнуло на другое безрассудство. Олджуна дерзнула явиться к багалыку ночью открытой душою и телом. Замыслила сказать ненаглядному, что будет ему доброй женой, нарожает сыновей и не даст никогда сомнений в преданности и любви.
Знать, Хорсун видел сон и спутал ее с покойницей-женой.
– Не уходи, Нарьяна, не уходи!
Олджуна мимолетно порадовалась – хоть не Долгунчу себе вообразил…
Пробудившись, желанный не дал изъясниться по-хорошему. Олджуна, опять же от безысходности, утратила последнюю стыдобу, кинулась к нему с объятиями как была, голышом.
Вот и стал явью обух-то по шалой башке. Багалык отбросил скаженную девку так, что не тут же очухалась, ударившись затылком о шесток камелька. Едва сил достало подняться и добрести до постели. До утра пролежала без сна, оглаживая вздувшуюся на голове шишку.
Слезы катились по вискам, подушка с обеих сторон промокла. Охвостья куцых вопросов и мыслей мелькали в мозгу: «Неужто в одной юрте с Долгунчей придется жить? Долгунча большая, справная, дети быстро пойдут. Это хорошо – дети… Маленькие они забавные, будто звереныши… Выгонит багалык приемную дочь или нянькой возьмет?»
Утром хватило воли встать и вести себя как обычно. А лишь Хорсун за порог – свалилась на лежанку и ну рыдать взахлеб.
Отголосив по мечте, Олджуна села и осмотрелась трезво. По-прежнему не было у нее ничего своего, все чужое. Чужой кров, чужой двор, жизнь и та чужая, будто украденная у несбывшегося ребенка Хорсуна.
Вспомнились с чаяниями выпестованные в сердце искренние слова, которые так и не довелось сказать багалыку. За что он отшвырнул ее, будто постылую старуху? За то, что посмела честно повиниться в любви к нему, вождю и благодетелю?
Нет заботы Хорсуну до того, как тягостно Олджуне носить в себе вечное бремя признательности за жалкое эхо его отцовского благоволения. Нет печали багалыку, что сытная еда в его богатой юрте мнится приемной дочери горше кислой рыбы в убогом тордохе Никсика…
Разбередились обиды Олджуны, запамятовала о палящем зное, и плечи нажгло. Перевернулась на спину, раскинула руки, а колени подобрала. Горячий песок тихо сыпался с живота. Солнце передвинулось к западу и щекотно касалось груди. Невысказанные слова тихо оплывали в душе. Олджуна их сбережет. Еще будет кому сказать. Еще придет тот, кто станет слушать! Узкие листья тальника покачивались над ее лицом, как нанизанные на прутья серебристые рыбки.
Легкая дрема отлетела под взглядом пристальных глаз. Кто-то смотрел на Олджуну сквозь играющие лучами листья. На мгновение приоткрыв веки, она увидела в нескольких шагах от себя блестящее от пота молодое лицо с прядями прилипших к смуглым щекам взлохмаченных волос. Перепуганными зайцами заскакали в голове лихорадочные мысли: схватить камень, бросить, не ожидая нападения?
Вместо этого она продолжала лежать на песке в недвижной панике, слыша надсадное мужское дыхание. Наверное, человек полагал, что Олджуна спит… Может, и впрямь все происходит во сне, а не наяву?
Внезапно песок скрипнул под его коленями. Девушке ничего не оставалось, как проснуться. Неприкрытое тело охватила крупная дрожь. Глаза парня горели золотым огнем. Уставился, будто жаждущий на воду. Олджуна его узнала. Это был чужеземец, который боролся с эленским ботуром на празднике Новой весны. Вспомнилось имя – Барро. Рычащее имя и голос, гортанный, точно птичий клекот.
Ужас начал медленно выпускать из тела коготь за когтем. Чужак не убьет. Если Олджуна хоть немного смыслит в людях, лицо у него, по крайней мере, не злое. Не жестокое… Теперь бы дотянуться до платья.

Домм восьмого вечера. Волчий ветер

Караваны купцов с востока направлялись на торжища в Эрги-Эн на левом берегу Большой Реки. Скоро они должны были встретиться в известном месте, объединиться и идти дальше. В надежде на поживу отец увел отряд далеко от логова-гнезда.
Мать все еще оплакивала своего младшего брата, убитого в предыдущем походе, и отец, жалея ее, решил не брать сына с собой. Велел Я́нгварду остаться в Хо́кколиделе, присматривать за семьей и лесом вокруг. Хокколидел – Спрятанное Гнездо – самое большое поселение людей барро в Великом лесу, но мало ли кто из чужих двуногих может случайно на него натолкнуться. Янгвард, оскорбленный приказом отца, легко выследил отряд. Крадучись, двинулся следом.
Парня привлекал не столько намеченный разбой, сколько желание побывать на чужом празднике Новой весны. Из разговоров он понял: от нынешней отцовской стоянки до караванного ночлега всего день конного пути. До базара оттуда – три дня по хорошо наезженной дороге. Бабушка Брахса́нна говорила, что напротив Эрги-Эн, на правобережье, за сплошными скалами и заливом скрывается Перекрестье живых путей – благословенная долина Элен. В ней будто бы расположено самое большое от верховьев до северного устья поселенье народа саха – так бабушка называла йокудов. «Эрги-Эн» на их языке означает «кружало», а «Элен» – это «щека» реки, скалистый берег. То есть место, спрятанное за скалами.
Однажды дед Ха́ллердах, посмеиваясь, объяснил: за Великой степью, морями-лесами есть города, где кружалами зовут питейные дома и лавки, понатыканные там и сям между торговыми рядами. Дескать, покружишь-покружишь, мил человек, и, как невидимым арканом привязанный, назад вернешься. А аркан тот – кислое вино и сладкий мед.
Бабушка заметила, что Эрги-Эн – торговый Круг, не питейный. Нет там ничего похожего на лавчонки для тех, кто готов на аркане удавиться за кружку вина.
– Йокуды его не ведают, – уверяла она внуков, не глядя на сидящего рядом деда. Если верить бабушке Брахсанне, йокуды до сих пор даже не предполагали, что кроме бодрящего кумыса бывают напитки, от которых хорошо поживший мужчина становится глупее младенца и дает обирать себя всем, кому не лень. Дед Халлердах после ее слов почему-то посмурнел и вышел на улицу.
Бабушка с дедом никогда не ссорились. Просто ненадолго уходили друг от друга. Самое большее – на треть времени разделки оленьей туши. Но и это было для каждого из них худшим наказанием.
– С обеих сторон над долиной, хранимой богами, возвышаются утесы. Будто зубы. Подойдешь близко, укусить могут, – пошутила бабушка и пошла за дедом.
А вечером, вздыхая, вспомнила веселое кумысное торжество. В далекой юности она каждое лето ездила с родичами в Элен на праздник Новой весны. Всякий раз он оказывался лучше прежнего. Бабушка была родом из аймака, который находился чуть южнее знаменитой долины Элен. Бабушкино имя Брахсанна на языке йокудов значило Бедняжечка.
…В тот год, когда Брахсанна вошла в свадебный возраст и впервые украсила голову завещанным матушкой венцом, округу замучили волки. Мало того что волчьи стаи почем зря рвали собак, резали скот и не давали житья табунам. Они начали убивать людей.
Доведенный до отчаянья народ внял призыву шамана отдать красивую девушку в жены вожаку серой стаи. А если она почему-либо ему не понравится – что ж, пусть станет жертвой духу Златоглазой волчицы – праматери всех волков.
Выбор пал на Брахсанну. Родители у нее давно умерли. Жила нянькой-прислужницей в семьях то матушкиных братьев, то отцовских сестер, и, хотя красотой боги девушку не обидели, никто еще к ней не присватался. Ну так что ж, коли доля такая, значит, и страдать по сироте будет некому.
Родные тетки нарядили племянницу в платье невесты и проводили до ворот с причитаниями-слезами. Родные дядьки увезли подальше в тайгу, привязали к дереву крепко и оставили на съеденье зверям.
Неизвестно, прекратились ли волчьи набеги. Но в том, что красавицу нашли люди барро из Хокколидела и она стала любимой женой их вожака Халлердаха Веселого, можно, пожалуй, назвать предопределением свыше. Ведь барро, или, как зовут их другие, барлоры, – люди-волки, любимые внуки Златоглазой волчицы.
Много весен спустя Халлердах с верным отрядом посетил верховья и не обнаружил аймака жены. Не отыскал родичей Брахсанны, с которыми втайне от нее собирался сурово потолковать-поквитаться. То ли уехали, то ли вымерли жители – стояли брошенные юрты, заросшие травой. После был слух, что убили всех коварные гилэты, что, презрев торговую клятву, явились за золотом в йокудские земли.
Халлердах с досады сорвал злость на окраинных селеньях. Людей отряд в тот раз не тронул, но угнал не один лошадиный табун, а всем встреченным на лугах коровьим стадам пустил кровь.
Янгвард слышал, что из того похода дед вернулся в гнездо с большими потерями. Почти всех дедовских друзей уничтожил сказочно искусный однорукий витязь из дружины Элен. Кто-то сказал, что йокуды называли его Смеющимся Левшой. Должно быть, потерял десницу в войне с гилэтами. Но воистину мастерски управляла шуйца калеки и мечом, и копьем. А смеялся он, орудуя ими, страшно, как сумасшедший. Слава Златоглазой праматери: деду удалось прикончить бешеного эленца стрелою из лука.
Дела давнишние, ни деда, ни бабушки уже нет на земле. Однако рассказы их все не давали покоя Янгварду. Или к йокудам влек парня текущий в нем ручеек бабушкиной крови? Янгвард не побоялся бурную реку переплыть на плоту, да не один, с верным конем. Потом два дня слонялся в ближнем к Элен лесу, у болота и в горах. Праздника ждал.
А ничего необычного не было на этих чужих торжествах. Люди пели-плясали, похвалялись красотою и силушкой, как всегда и где угодно поет-пляшет, похваляется народ на праздниках. Немало повидал их Янгвард за свои двадцать две весны.
Вконец разочарованный, надумал хоть в игрищах потешиться. Недолгих наблюдений хватило, чтобы сообразить, как вести себя в состязательном круге. Правила боя без оружия и кулаков показались простыми. Главное – не задеть рукой или коленом землю.
Оставив коня за ручьем, парень отважился зайти в сшитый из бересты смотровой домик. Встретившая старуха чем-то напомнила бабушку Брахсанну. Янгвард удивился, что в племени йокудов на драку, пусть хоть игровую, отбирают бойцов женщины. Но, конечно, ничего не сказал. Без знания чужого говора человек все равно что глухонемой. Парень только улыбнулся. Старуха тоже промолчала. Не стала почему-то проверять крепость жил, мускулы мять. Усмехнулась и просто в глаза заглянула. Глубоко-глубоко, словно в душу.
После боренья с эленским воином Янгвард наметом пустил коня к берегу, хотя никто за ним не гнался. Но не миновал чалый и четверти пути, как хозяин повернул вспять. Проскакали недолго, и снова к берегу. Точно бражник, невидимым арканом притянутый к винным кружкам кружала, злясь на негаданно постигшее бедствие, трижды разворачивал Янгвард коня от Элен к Большой Реке и обратно. А потом, закрыв лицо ладонями, пустил туда, куда конские глаза глядели. Чалому, очевидно, не очень-то понравилось плаванье на плоту. Вернулся в долину.
«Эх, мил человек, мил человек, – сказал бы покойный дед Халлердах, – что там за аркан такой? Не косой ли девичьей называется тот крепкий ремень?» Не поверил бы Янгвард, если б сказали раньше, что дерзкая девка-йокудка посмотрит на него играючи и привяжет к себе, а сила ее будет несокрушима. Что сам он, старший внук матерого вожака Халлердаха Веселого, первенец Уми́хана Бестрепетного, всего раз-два глянув на ничтожную, тотчас прикипит к ней плотью и кровью.
«Олджуна, – вопреки всему, нежилось, терпкой ягодой каталось на языке услышанное на игрище имя, – Олджуна!»
Янгвард следил за девушкой неотступно и терпеливо. Терпеливее, чем охотник выслеживает добычу, и, как волк, чуял ее обостренным звериною тягой нюхом. Разведав, где живет, сообразил, что она – дочь здешнего воеводы.
Потом разное в Олджуне увидел. Непроста оказалась девица. Однако от знаний о ней, не всегда понятных, ставящих порою в тупик, она не стала менее желанной. «Увезу, – думал сумрачно Янгвард. – Не захочет – возьму силком и все одно увезу в Хокколидел, а там нравная поведет себя по-другому».
О том, чтобы силою взять, храбрился думой. На самом-то деле не смог бы, хотя в его племени это не считалось столь уж зазорным, ведь чужие девки не стоили почтения. Их, случалось, убивали тотчас же вслед за шалостью или после того, как они наскучивали мужчинам барро плачем и воплями. Так, по крайней мере, с опасливой оглядкой на деда Халлердаха, хвастали бывалые.
Янгвард покуда знал женщин ни мало, ни много. Тех в основном, что в далеких поездках с отцом на запад липли к ним сами. Да из подобных-то всего нескольких, на кого указал отец, боясь какой-то заразы. Была в Хокколиделе одна из некровного рода, что ему с детства прочили в жены, да душа к ней не лежала. А Олджуну Янгвард с первого дня назвал своей, посуленной Всевышним. Женою, среди всех на свете единственной, которую хотелось защищать и каждую ночь спать с нею, заключив в кольцо оберегающих рук.
Вот когда он понял деда. Понял, как нелегко далось тому от начала до конца отстаивать свое право любить чужачку и всю жизнь отводить от нее, красивой, чьи-то алчные руки. Да не просто отводить, а и рубить беспощадно.
Случилось раз, что один ватажник, известный охотник до лютых забав с иноземками, на общем пиру больно ущипнул Брахсанну пониже спины. Хотел, видно, дать понять Халлердаху, что, пусть и вожак он, а все равно не след жить не по правилам барро, владея йокудской красавицей единолично.
Пирующие замерли в ужасе, когда Веселый, услышав ее жалобный крик, выхватил меч из ножен. Ох, каким же страшным и незнакомым, говорят, было в диком гневе лицо деда, что с юности дало ему беспечное прозвище!
Не ожидал такого исхода дерзкий завистник, да нечего делать: коль зарвался – доставай оружие. Схлестнулись, и понял вояка, что не убить его замыслил Халлердах, а отсечь загребущие руки, и, как ни тщился, уберечь их не смог. На том и покончил со своим обычаем хватать, мять-кусать, плечи девкам заламывать в кровавом раже.
Народ в волчьих родах, разбросанных по Великому лесу, разделился на две половины. Одна часть гневалась и осуждала вождя. Не по закону барро поступил Веселый! Разве чужачка может считаться человеком, равным людям-волкам? Женщина чуждого племени – недостойная любви и жалости женщина!
Остальные соплеменники – позже оказалось, их вдвое больше, – напротив, сочли, что заветы предков честно соблюдены Халлердахом. Ибо мало чести в человеке барро, если он даст унизить себя, в чем бы это унижение ни выражалось. А любовь… Любовь знают все Божьи создания в Великом лесу. И какому бы звериному роду ни принадлежал человек, – даже чужой человек, даже баба… он все-таки существо, сотворенное на земле Всевышним не для чьих-то жестоких утех, а для любви и мира.
Так, не сговариваясь, рассудили все старики и женщины в гнездах. Брахсанну приняли в стае Веселого как жену его, ни в чем не уступающую людям барро, – ни в чести, ни в уважении к текущей в ней крови.
Теперь Янгвард готов был повторить жизнь деда. А если придется – и гибель. Честно сказать, совсем не славную…
Дед тогда ждал свою хозяйку из тайги, куда она зачем-то удалилась. Через треть времени разделки оленьей туши отправился за ней…
Только на второй день кроткая младшая жена Умихана Бестрепетного, плача, призналась, что перед уходом свекровь обмолвилась ей о своей смертельной болезни, которая наступит скоро. Велела никому об этом не говорить. Не пожелала, чтобы муж видел слабость и разрушение ее все еще красивого тела.
Через три дня отец Янгварда нашел родителей в глубокой медвежьей яме. Халлердах и Брахсанна висели, нанизанные на острые колья, так крепко обнявшись, что разъединить их не смогли, как ни пытались. Так и похоронили вместе.
…Девушка Олджуна лежала под солнцем на берегу горной речки, словно только что выточенный мастером березовотелый кубок. В такие кубки йокуды наливали хмельный кумыс на празднике Новой весны. Мог ли не испить погибающий от жажды Янгвард?

* * *

Скосив глаза в сторону платья, Олджуна чуть пошевелилась. Чужак быстро нагнулся и горячими губами охватил вершинку ее левой груди. Шаловливый влажный язык затрепетал, будто хомусная птичка, заиграл недозрелой ягодой отвердевшего сосца.
Олджуна замерла. Предательское тело отстранилось от нее, оставило обезумевшие мысли носиться в панике где-то далеко… так далеко, что они перестали мешать телу и оно вдруг зажило самостоятельной жизнью. Жаркая кровь, меняя русла вен, потекла к середине тела ниже пупка, тянуще запульсировала в распалившемся лоне.
А этот, по имени Барро, щекотно куснул встопорщенную грудь, и Олджуна невольно засмеялась. Приятно прохладная ладонь коснулась ее напряженного живота. Зубы мелко застучали от страха, смеха, желания бежать… и остаться… дать наконец телу жить, как оно хочет… от всего сразу.
Внимательная мужская рука скользнула по животу ниже, к ворсистому холмику. Подвижные пальцы мягко пробежались по нему. Безымянный провалился в пышные лепестки и нырнул внутрь, где было жарче и нежнее всего. Навстречу чувствительному движению – от него, казалось, зависело теперь все ощутимое бытие на Орто, – и в привратнике лона встрепенулся сокровенный бутон. Спина сама собою выгнулась, бедра подались вперед. Раскрылась чаша, прячущая в перламутрово-розовой глубине нетронутую препону, которую дано рассечь лишь однажды.
Руки Олджуны безотчетно схватили и притянули ветки перед тем, как небо яростно закружилось, взметая кверху перья облаков вместе с серебристыми тальниковыми листьями. Вселенная стремительно сузилась до величины упругого острия и ворвалась внутрь.
Они слаженно неслись по волнам на грани боли и наслаждения. Рывками выплескивались на гребень, толчками ухали в отворенную глубь. А когда померещилось, что Элен перевернулась вниз кронами и оба они вот-вот разобьются о близкий небесный купол, Олджуна вскрикнула. И тотчас же изумленно и длинно закричала снова. Не сумела молча вытерпеть высшего блаженства безгласной плоти – переливчатого восторга в затрепетавших ярусах лона, восторга, который и он, ее дивный мучитель, чувствовал в себе.
Она опомнилась, узрев над собой резкую выпуклость кадыка и вытянутую кверху шею Барро. Золотые глаза его были закрыты, а губы стянуты круглой трубочкой, словно он собрался целовать ветер.
«А если Хорсун днем придет? Дома и поесть нечего», – успели подступить бледные посторонние мысли.
Странный чужеземец издал тихий звук, похожий на далекий уремный плач:
– У-у-у-у-у-о-о-о-о!
Будто давно, осипло и безнадежно, плакал брошенный кем-то ребенок. Отчаянная его тоска взволновала ветер, гуляющий в вершинах деревьев. Эхо чуть гнусаво повторило плач-вой в полную силу своего невидимого горла, опрокидывая звуки в ущелья:
– У-у-у-о-о-о-о-х-х-а-а-а-а, у-у-ух-у-у!
Чужак трубил все громче и все выше задирал голову. Воющая песнь тоже взлетела вверх, но не выдержала высоты. Перегнулась, но не сломалась и снова загудела внизу, как осиное гнездо, замирая постепенно… истончилась до зудящего комариного писка… истаяла до звука, недоступного неизощренному человечьему слуху.
Тянуть так долго, на одном дыхании, человек бы не смог. По коже Олджуны пробежали мурашки древнего ужаса, знакомого всем ступеням предков от самого первого колена.
– Ты – барлор! – воскликнула она, прозрев. – Ты – человек волчьего ветра!
Барро белозубо засмеялся.
«Теперь понятно, почему у него желтые глаза», – подумала Олджуна, дрожа, как лист на ветру.
«Когда-нибудь я спою ей сказание, слышанное от деда Халлердаха», – подумал Янгвард.

Знают старики легенду, что возникла на хребтине бесконечно дальних весен, беспредельно давних жизней и любви, предвечно юной. В то загадочное время было небо с хвост оленя, а земля размером с чашу, да летал над нею ветер, одинокий и певучий. Часто ветер пел в кручине, вихрем исступленным воя, что никто его не любит, что любовь нужна и ветру, ведь живой он, а не мертвый! 
Слушал песню Вседержитель, лес великий создавая, и явил в тайге волчицу с золотистыми глазами, одинокую, как ветер. 
Круг истек первотворенья. Девять раз луна всходила, и за это время стало девятиободным небо, а землица – восьмикрайней. В глубине таежных дебрей, в сердце дикого урмана зверь неведомый родился – ни пера на нем, ни шерсти, ни хвоста, а сам двуногий. Сел в траве новорожденный, поглядел в тревоге вправо – нет отца, лишь ветер воет. Посмотрел в смятенье влево – нет поблизости родимой. 
Огорчился сиротина: как мне жить, родства не зная? Чьей взлелеян я утробой? Кто меня теперь прокормит, чтобы стал я сильным зверем? 
Тут приблизилась к зверенку Златоглазая волчица с молоком в сосцах округлых. Рядом с матушкою нежной он взрослеть мгновенно начал. А потом пошли вопросы: 
– Кто отец мой, где он бродит? 
Мать ответила смиренно: 
– Твой отец – певучий ветер, рыщет меж землей и небом. 
– Что оставил он в наследство? 
– Быстроту и тягу к песням. Это, сын, не так уж мало… 
– Как мое в Срединной имя? 
Гордо мать проговорила: 
– Твое имя – Ветер барро! Барро означает – волчий! 
– Почему на мне нет меха, а во рту клыков опасных? 
– Чтобы стал ты человеком, и тогда все сам добудешь… 
Весны минули по Кругу с той поры неисчислимо, и родов возникло много в гордом племени таежном, вольных стай народа барро. Взор в грядущее – орлиный, лошадей хребты крылаты, высоки костры и песни, на отточенные копья вражьи головы надеты! Разве кто сравнится с барро, храбрыми, как волчьи стаи, в племенах других ничтожных? Разве есть на свете песни, царственнее песен ветра?! 

Домм девятого вечера. Язык плоти

После купания они отдыхали на песке. Жгучие поцелуи рдяными цветами распускались на холмиках грудей Олджуны. Такие же яркие цвели в тенистых ложбинках ключиц Барро. Украдкой она разглядывала сплошь сплетенное из мышц мужское тело. Ей нравилось, что в нем не было мягкой податливой плоти. Нравилось смуглое лицо, на котором сияли желтые глаза с золотыми ободками и зубы белые, как снег.
В ноздри бил дурманный аромат истомленной травы. Лес за спиной, полный неумолчного птичьего щебета и звона цикад, задыхался от зноя и не мог напиться горячим воздухом, опаляющим зеленую грудь.
Неожиданно этот непостижимый барлор привычным движением открутил, не глядя, еловую ветвь. Так он, наверное, сворачивал шеи уткам и зверькам. Смеясь, пощекотал колючками пятку Олджуны и зачем-то принялся хлестать веткой одежду. Потом отвязал ожидающего поблизости коня.
На чалом не было седла и узды, лишь тонкий ремешок стягивал петлей нижнюю челюсть. В груди Олджуны занимался бегущий за событиями дух. Барлор в такт конской поступи жарко дышал за плечом. Благо, хоть не выл больше… Его волосы вкусно пахли клейкой живицей и можжевельником.
Не слишком любо Олджуне было место, в котором они остановились, да толку нет спрашивать, что и зачем. Все равно чужак не понимает речи людей саха.
Оставив коня, дальше пошли пешком. От вязкого болота несло зловонным старческим дыханием. Тут и там зеленели опасные топи, глыбкие мочажины, хитро прикрытые нежной, невинной на вид травой. Ступишь – и чьи-то беззубые алчные рты, смачно чмокая, начнут торопливо заглатывать ноги.
Затесы на костлявых стволах кривых елок, торчащих по островкам на всем пути до противоположного леса, затекли смолой и потемнели. Олджуна хорошо их помнила. Она сделала эти метки еще в детстве. Да и без того не могло случиться с нею плохого в лесу Элен. Сызмальства измерила долину вдоль и поперек малым зверьком, а теперь бежала, шла и кралась по ней сильным молодым зверем. Олджуна ревниво заметила, что лес любит и барлора. Барро не был в лесу чужим.
Жидкий зыбун перестал смыкаться над следами. Из-под чавкающей жижи светлою полосой вынырнула и расширилась скользкая глинистая тропа. Олджуна застопорилась и едва подавила вскрик, увидев в сырой глине рядом с оттисками своих подошв четкие отпечатки звериных лап. Во вмятинах от подушечек еще не проступила влага, лишь в оставленных когтями насечках тускло поблескивала мутная водица. Следы различались по размерам и глубине, из чего нетрудно было заключить, что серые – волк и волчица – прошли совсем недавно.
Сердце Олджуны испуганно екнуло. Куда ведет ее чудной иноземец, о чьем разбойном племени и средоточиях-гнездах бродит множество самых невероятных слухов? Что, если зверям на съеденье? Может, у барлоров обычай такой – приносить в жертву волкам глупых чужих девок? Не оборотень ли он сам, этот желтоглазый?!
Барро оглянулся и, кажется, что-то сообразил по ее глазам, ярко заблестевшим от страха. Поднес палец ко рту: тихо, тихо, молчи! Шаги его были бесшумны, – хвоинка не шелохнулась. Словно не человек ступал, а пробиралась сторожкая рысь.
На краю болота, где между кочками в травяных бочажках проступала совсем уже чистая вода, за лужком начиналась лесистая пойма. Барлор притаился в гуще кустов за старой разлапистой елью. Кивнул спутнице – поспешай – и начал забираться на дерево.
Олджуна отказалась от поданной руки. Сама мастерица на верхушки лазить. Стало смешно: неужто чужак гнездо собрался свить? Они вскарабкались высоко, и выяснилось, что Барро хотел показать.
Примерно в шести двадцатках шагов от ели на небольшом, чуть приподнятом островке, окруженном кучами бурелома и валежин, носился выводок круглых, как меховые мячи, щенков. За порослью голубичных кустов под устрашающим выворотнем с простертыми во все стороны сучьями, очевидно, скрывалось логово. Рядом в тени лежала волчья пара. Он и она. Вот чьи следы на глине напугали Олджуну. С островка зверям было удобно обозревать ближний лес и часть болота, куда, пробиваясь в траве, вела тропа к водопою.
По нынешней несусветной жаре матерый самец, должно быть, изрядно парился в толстой шкуре. Грязные отрепья еще не отлинявшей шерсти вздымались и опадали на мощно дышащих боках. Лишь спина поблескивала под солнцем новым светлым мехом. Красный язык, высунутый из открытой пасти, трепыхался, как огонек в груде серых, отгоревших угольев и пепла.
Из-за мощного тела волка выглядывала голова волчицы, покоившаяся на сухощавых скрещенных лапах. Уши ее еле заметно подрагивали, а глаза лениво следили за щенками, которые возились поодаль.
Внезапно волк подобрался и настороженно поднял крупную голову. Отведенные назад уши причесались к меху, морда вытянулась, принюхиваясь к воздуху. Зверь чуял опасность.
Чуть погодя могучий загривок вздулся, уши вспорхнули и подались вперед. Цепкие желтые глаза, казалось, продрались сквозь еловые ветви, скользнули по лицам сидящих на дереве людей… и ушли в сторону. Олджуна затаила дыхание. Ветер летел от логова, и на нее пахнула тяжелая вонь звериного жилья.
Почуяв человека, волки обычно оставляют обжитое место и торопятся бесследно раствориться в глухомани. Но то ли серый не уловил человечьего запаха, то ли признал собрата в барлоре – уверенность вернулась к нему. Только шерсть на загривке время от времени щетинилась и хвост изредка вздымался.
Пятеро волчат, неугомонные, как все дети, совали любопытные носы в кусты и ямки, ловя волнующие запахи. Пытались поймать бабочек, клацая острыми зубками. Двое столкнулись, неуклюже отпрыгнули друг от друга и воинственно зарычали. Начавшаяся потеха потихоньку превратилась в драчку. В нее тотчас же включились остальные.
Кусались малыши всерьез, и сражение завершилось громким воплем щенка. Он колобком покатился по земле, потирая толстыми лапками пострадавший нос. Тогда мать зевнула, потянулась с приятностью и двинулась к драчунам.
Волчица была молода и красива. По спине ее тянулась темная, очищенная от линьки полоса. Матово-серый окрас боков светлел к животу, под которым виднелись набухшие сосцы. Беззлобно огрызаясь на возмущенный визг щенков, она раскидала их лапой. Потащила к логову виновника стычки. Он покорно повис в зубах со смешно натянутыми глазками, не смея скулить.
Волчата косолапо поковыляли вслед за матерью. Забыв о наказании, снова храбро завертели светлыми с исподу пушистыми хвостиками в опасной близости от ее карающих зубов. Замельтешили и лапки непоседливого кусаки, опять задирая кого-то… Круглобокая орава скопом полезла к матери, вызывая ее к игре. Волчица терпеливо сносила щенячью атаку, пока легкий рык отца не притушил запал чересчур расшалившихся деток.
…Двое сидели на дереве долго, сдувая с лиц осчастливленных их неподвижностью комаров. Наконец барлор горячо задышал Олджуне в затылок, аж в висках жаром отдалось. А когда вдруг показалось, что Барро сейчас вцепится в ее шею своими сверкающими клыками, он начал спускаться.
Они двинулись обратно. Олджуна терялась в догадках: зачем барлор привел ее сюда, что хотел сказать, открыв потаенную жизнь волков?
Барро шел быстро. Оборачиваясь, смеялся ей всем своим смуглым, белозубым лицом. Она улыбалась в ответ и мстительно думала: «Из-за тебя, Хорсун, я отдала волчьему ветру свое девство».

* * *

Жизнь продолжалась, разделившись на две части. Одна – в юрте с Хорсуном, недосягаемым, как вершина великой лиственницы Ал-Кудук. Вторая – в лесу с барлором, не мнящим о себе столь высоко, во многом схожим с самой Олджуной. Она каждый день встречалась с Барро там, где Бегунья брызжущим водопадом сбрасывалась с последнего порога в глубокую нишу и вытекала в спокойное устье.
Олджуну лишь вначале волновало и будоражило, что этот парень – родом из чужого, мало того, враждебного племени. Теперь он казался ей первозданным мужчиной. Себя она ощущала первозданной женщиной, сотворенной из почвы долины, сохнувшей без дождя и наконец-то обласканной им. Чудилось, что Белый Творец только что построил Орто для троих – Олджуны, барлора и леса. Суетливый, неверный мир людей отдалялся, унося с собой тревоги заставы и багалыка, жалкие мысли о сытости и покое.
Барро притягивал Олджуну к себе, и они лежали в прозрачной тени тальника. Вбирая в себя мощный, парной дух земли, смотрели в дрожащее маревом небо. Потом их кидала друг в друга земная сила. Просвеченные жгучим солнцем так, что становились видны гибкие ветви костей и ток яростной крови, мужчина и женщина любили друг друга, пока доставало дыхания.
Спекшиеся от зноя и поцелуев рты произносили за день не больше пяти-шести слов. Разговаривали тела. О, они это умели! Они были как две руки, беспрестанно перебирающие и теребящие одна другую. Бессловесная речь лилась потоком, свободно и безудержно, как веселый водопад Бегуньи. Скрещенные вместе лодыжки, сцепленные над головой пальцы говорили больше, чем могли молвить бедные смыслом слова. Столько же, сколько Олджуна хотела сказать слов, у нее отыскивалось улыбок и взглядов; сколько барлор хотел выразить чувств – столько у него находилось красноречивых жестов. Она понимала его полно, безгранично, до кончиков пальцев… а иногда не понимала совсем.
Однажды Барро набрел в кустах на зайца с пораненной лапой. Не успел зверек заверещать, как твердые руки с хрустом свернули ему шею.
Конь привычно помчал барлора и Олджуну к знакомому месту, оставляя за собой сухой трескучий ветер и пыль.
Теперь влажный лог и даже волосатые головы кочек в подходе к болоту пометил выбеленный солнцем звериный помет. Петляющие следы на глинистой тропе рассказывали об охоте волчицы на грызунов. Нижние кусты голубики рядом с логовом оголились, обкусанные волчатами вместе с недозрелыми ягодами.
Взрослых волков не было видно поблизости. Чуть подросшие щенки остерегались удаляться, бегали возле логова. Их мордочки еще не скоро должны были заостриться, но ушки встали стоймя и толстые тельца гляделись как будто проворнее. Родители, судя по всему, ушли давно. Волчата проголодались и, тонко поскуливая, призывали их жалобными голосами.
Барро опустил задушенного лопоухого на светлеющую в кустах тропу. Прижав большой палец к губам, сделал сильный вдох и тонко, пронзительно крикнул. Так в миг боли или опасности кричат перепуганные насмерть зайцы.
Волчата заволновались, разом повернули к манящему звуку круглые головы и со всех лапок бросились к нему, благо он раздался рядом. Обнаружив обмякшего зверька, взбудоражено заскакали вокруг, с жадностью кусая и трепля заячьи нос, уши и лапы, урча и грызясь друг с другом. Малыши еще не умели управляться с добычей. Мотая головами, тянули зайца туда-сюда, возили по тропе. Только услышав сердитый рык матери, волчата бросили вкусную игрушку и поспешили к логову.
Волчица с подозрением обнюхала деток, перепачканных в глине и заячьей крови. Внимательно осмотрела комок грязи, в который превратился не донесенный к жилью зверек. Нынче она и сама вытропила одуревшую от зноя зайчиху, а до того бессчетно похватала кузнечиков и полевок. Волчата сгрудились в кружок, уплетая отрыгнутую матерью пищу. Волчица коротко, вполголоса ответила на близкий вой матерого и скрылась в логове с насытившимися щенками.
Недолго она усыпляла в гнезде измаянных малышей. Выглянула, едва волк уселся на островке. Нежно потерлась о могучую шею мужа и, обойдя его спереди, толкнула в нос мордой. Самец, невозмутимый, как скала, посмотрел на нее искоса и отвернулся… Ах, вот как! Без всякого почтения ухватив супруга зубами за ухо, волчица дернула, потянула к себе. Волк досадливо отмахнулся лапой – отвяжись, мол, устал. Но она не отставала, тащила ухо все сильнее, виляя распушенным хвостом из стороны в сторону, как иная красотка дэйбирем на празднике.
Матерый сердито рыкнул. Обиженная волчица отошла было, однако вернулась и опрокинулась перед бесчувственным мужем животом кверху. Она каталась, призывно скуля, елозя спиной по земле и потряхивая согнутыми лапами, при этом глаз не спуская с самца. Сильное, гибкое тело ее говорило на том же языке, который с недавних пор был хорошо известен Олджуне. Пухлые сосцы торчали, словно кумысные бурдючки…
Волк не выдержал, встал на высоких лапах. Пепельно-серая шерсть с остатками клоков на боках серебрилась на солнце. Морда сморщилась: то ли зарычал, то ли засмеялся, прижимая волчицу лапой к земле. Несильно куснул в шею… Хозяин!
А потом случилось и вовсе странное. Волки начали тихо кружиться, изгибаясь в неведомой игре, тычась друг другу в хвосты, касаясь мордами и мягко переступая лапами… Они танцевали! Их тела танцевали любовь.
…Близилось устье, конь поскакал быстрее. Расходившееся дыхание Барро овевало затылок Олджуны жарким прерывистым ветром. Словно подражая матерому, он вдруг легонько куснул ее в шею там, где билась голубая жилка. Наклонившись, сорвал летучий поцелуй, ожегший губы. Олджуна вспомнила, как волчица каталась по земле, влекуще скуля. Внизу живота прокатилась томительная дрожь. Ожил, вспыхнул внутри сокровенный бутон.
Правая рука барлора смяла пальцами встопорщенную грудь. Левая рука выдернула и задрала подол платья. И обе эти руки притянули податливое тело вплотную к себе. Охнуть не успела Олджуна, как барлор нанизал ее на себя, точно язя на острогу. Уронил на конскую шею, так что голова свесилась вниз. Толчки движений были рассчитаны вперед и вверх, как при прыжках, чтобы шея и круп чалого нагружались равномерно.
Конь удивился творящемуся на своей спине. Но не споткнулся, не остановился, выбрасывая ноги попарно с обеих сторон в побежке, схожей с плавным, текучим бегом лесного деда. Тела на хребте мягко сотрясались и покачивались в неизведанной доселе забаве.
– Йо-о-ху-у! – вопил барлор в упоении.
– Ай-и-и-и-и-и! – пронзительно вторила Олджуна, чуть откидываясь назад. Слитный человеческий крик прокатился над лесом и устремился к горам.
Они не сошли, а свалились на песок. Чалый, привычный обходиться без привязи, потрусил под защиту густого ельника. Это был верный, послушный конь, никогда не подводивший барлора. Чалый любил хозяина, но имей конь ладони, он бы плотно закрыл ими стоящие торчком уши. Он не мог привыкнуть к песням Барро, боялся их, потому что волчьего воя боятся все, имеющие копыта.
Густой, тягучий вой заполнил небо и горы. Барлор выводил песнь самозабвенно. Мощью низкого кратного гула вернуло эхо звучавшее с мужской похвальбой и угрозой:
– У-у-у-о, Я-а-нгва-аэ-х-ха х-хо-о йо-о-хо о-у-у! О-о-у-у-у! О-о-лджу-у-у-о-о-а-а-ха-а!

Это Янгвард из Хокколидела
на земле ее женщиной сделал!
Мы повязаны Божьим наказом,
и клянусь молоком Златоглазой –
тем, кто руки к Олджуне протянет,
не носить рукавов на кафтане!

Олджуна заметалась на берегу, грудь ее разрывало от безмолвного вопля. Не способная больше сопротивляться, она закинула голову к небу и выпустила из себя то, что больше в ней не вмещалось.
Она завыла. Вначале неровно, с царапающим нёбо стоном, затем свободнее и легче:
– О-о-оу-у-оу-оу-у-у-у-у-у! «Прощай, любовь!» А-а-а-а-х-хах-ха-оу-у-у! «Здравствуй, любовь!»
Солнце дремало в дрожащем мареве небесного пекла. Великий лес свесил долу истомленные зноем ветви. Лишь вечно ребячливый, никогда не спящий дух гор – лукавое эхо – все видело, все слышало и знало. Оно еще долго вторило двум слаженным голосам. Песнь длилась ровно столько, сколько нужно было, чтобы выплеснулся избыток чувств, бьющих через край пылких сердец.
Потом мужчина раскинул руки и мягко переступил перед женщиной босыми ногами. Залитые жидким сиянием предвечерних лучей, они долго танцевали на золотом песке.

Джогур. Сказание четвертое

Домм первого вечера. Торжища

Неизвестно, кто научил предков обмениваться для общего блага нужными пожитками. Может, первозданный человек-мужчина, может, сам Белый Творец. Но со стародавних пор все изменилось. Появились люди, презревшие незатейную мену вещами по скромной потребе. Смекнув о выгоде перекупного оборота, испытатели торговой удачи заказали мастерам утварь, идущую в промен нарасхват. Обещали вернуть вещами, в коих у мастеров возникала необходимость, и впрямь возвращали с лихвой. Уговорились и с охотниками на избыток мехов.
Умельцы просекли наживную пользу. Стали изготовлять больше изделий и уже сами распоряжались излишками. Охотники тоже начали бить больше зверей, чем нужно для жизни. Только ведь мастера – люди сидячие, не привычные разъезжать повсюду, а зверобои привязаны к лесу. Вот и взялись ушлые менялы перевозить товары из племени в племя, распознавая, в каких землях чего не хватает, а чего девать некуда. Набравшись опыта, эти люди навострились вести торг не взбалмошь. Усвоили, где надо щедрость явить, где действовать с зажимкой либо подпустить лесть-хитрецу.
Предки не сразу срядились об устройстве большого базара. Долго думал сход старейшин восьми поселений саха, выбирая место, и лучше кружала, что напротив Перекрестья живых путей, не нашел. Три весны новость кочевала по Орто на оленях, ездила на лошадях, плыла на лодках по пяти сотням притоков Большой Реки, передавалась из уст в уста. С тех пор – страшно помыслить – убрались в Коновязь Времен высший человеческий век и еще десять весен. Прижились веселые, шумные торги. Народ к ним попривык и уже представить не мог, что когда-то не было праздника общей мены.
Торговцы имели хорошо вооруженную охрану, многие сами были справными вояками. В пути сколачивались в большие ватаги. Вместе легче было отбиваться от грабительских шаек. От стаи разбойника Умихана Бестрепетного сообща откупились товарами. К счастью, подорожная вольница в этом году не бесчинствовала.
Над подпирающим небо чешуйчатым бором еще лежала щербатая поварешка луны, а уже уймища гостей нахлынула в Эрги-Эн. По узким береговым тропам, безумолчно гремя колокольцами, шли друг за другом нескончаемые оленьи караваны. Со стороны Великого леса было не подойти – с некоторых пор эленские воины стали охранять все подступы к базару и пропускали только с берега. Трое стражей велели прибывающим сдавать оружие.
Новички вспыхивали обидой, но прекословить не смели и складывали болоты и копья к ногам ботуров. Но всегда находился тот, кто негодовал во всеуслышание. Вот и теперь выискался. Люди оборачивались, мешкая на излучине тропы, ведущей к торжищу. Всем было любопытно глянуть на ослушника. Им оказался молодой шаман племени северо-восточных тонготов, которые называют себя ньгамендри.
Раз в пять весен прикочевывали к Эрги-Эн ньгамендри из дальних урочищ. В горных долинах давали стадам полакомиться сочным кипреем и двигались к гольцам, где меньше оводов и гнуса. В Месяце земной силы спускались в поймы, богатые хвощом, а ближе к осенней охоте на ветвисторогих следовали в обратный путь.
Не особенно-то шаман и смахивал на круглолицых узкоглазых людей своего племени. Жгуче-черные глазищи непривычно много места занимали на его худощавом лице, резко очерченные веки змеились почти до висков. Чудной накидкой до пояса опускались косицы, сплошь увитые цветными ремешками. Правая половина шаманского кафтана была светлая, левая – темная, на боках болтались пучки железных трубочек и лисьи хвосты. Живот прикрывал, наподобие щита, медный идол с человечьим лицом и ладошками вместо ушей. В дырке правой ладошки торчала оленья лопатка, в левой – кабарговая.
Спор вышел из-за похожего на оружие посоха. Послали за Сандалом. Главный жрец явился, оперся на свою клюку и встал на подъеме тропы.
– Отказывается сдать копье, – сообщил старший ботур, искоса глянув на палку Сандала.
– Оружие необходимо в лихое время пути. Зачем тебе, гостю, копье на мирных торгах? – спросил жрец. Потом осмотрел шаманский посох и ничего страшного в нем не нашел. Навершие посоха украшали восемь опоясок с изображениями красных человечков – родовых духов. Древко венчала вырезанная из кости головка оленя. Под нею, тихо звеня, раскачивались девять бубенцов.
– Снизу там оленье копытце, заостренное не хуже батаса и, как в ножны, в каповую обкладку всунуто, – пояснил страж.
– Это не копье и не нож, – возразил упрямец. – В твоих руках, озаренный, я вижу подобную же вещь.
Сандал невольно переставил клюку с места на место. Окинул шамана сверху вниз уничижительным взором. Ах ты, мальчишка дерзкий… Отмеченный девятью знаками высокого джогура…
– У меня обычная клюка. А твой посох, вздумай ты им воевать, может убить.
– Я на это не способен. И он тоже. – Парень улыбнулся, приподняв диковинное «копье». – Он острый, потому что помогает копать коренья, ведь я – лекарь.
– Лекарь? Мне неизвестно твое имя.
– Мой народ называет меня Нивани́.
– Что значит Сильный Человек на вашем языке, – пробормотал жрец. – Так ли уж важен для тебя посох, Нивани? Вряд ли ты прибыл сюда за корешками. Отдай свою вещь стражам. После торгов заберешь в целости и сохранности.
– В посохе заключен дух-господин моего волшебного зверя. Я езжу на нем во время камланий.
– Вот как… Но камлать в людской гуще запрещено. Бахвальство волшебством в толпе радует бесов и навлекает проклятье богов.
– Я не собираюсь ничем хвастать. Я хочу лишь помочь тем, кто нуждается в исцелении.
Губы Сандала превратились в утиную гузку. Жрец сердито выпрямился, звеня своими девятью колокольцами:
– У нас хватает целителей.
– У вас? – усмехнулся шаман. – Значит, я ошибался, полагая, что торговый праздник – общий для всех?
Сандал буркнул:
– Откуда мы знаем, темный ты шаман или светлый…
– Шаман или есть, или его нет, – произнес Нивани без раздумий. – Светлых и темных придумали люди.
Жрец молчал долго. Воины скучали. На верхней тропе ожидали ответа озаренного обезоруженные торговцы. Бряцая мечами, на берегу томилась гурьба новоприбывших.
– Добро, лекарь. Я разрешаю тебе взять посох, – сдался Сандал.
Трое жрецов в белых одеждах приветствовали гостей у высокого костра:
– Да будут благословенны дни ваши!
Торговцы, умудренные поездками по всяким странам, уважали чужие обряды. Особой дырчатой ложкой черпали кумыс из ведерного чорона, отпивали и с благодарственными словами брызгали на дымящиеся с краю угли.
Скоро стало видно, сколь открыта и вместительна солнечная Орто и как сильно народы на ней разнятся языком, внешностью и одеждой, хотя ходят по одним дорогам и общим воздухом дышат. Алас левобережья, который, наверное, в десять был раз просторнее Тусулгэ, наполнился веселыми окликами, радостью встреч со знакомыми, которых давно не видели. Всюду слышалась смешанная речь, понятная всем конным племенам от Эрги-Эн до дуги моря Ламы и дальше.
Будто запутавшись в гривах ветров, носится эта свободная речь по землям и весям. Часть ее эленцы разумеют на слух, а бывалые люди вполне сносно могут на ней изъясняться. Нет в Великом лесу племен, не имеющих в своих языках одинаковых слов, проникших оттуда-отсюда. А с теми, чьи речи незнакомы и странны – точно журавли раскурлыкались или гуси гогочут, – можно потолковать с помощью Сандала либо слепой знахарки Эмчиты.
Един язык у народа саха, однако жители отдаленных друг от друга аймаков произносят слова по-разному. Оленные саха, кочующие в устье Большой Реки, ведут разговор резковато и коротко, будто топором концы слов обрубают. Обитатели восточной стороны Великого леса, напротив, растягивают слова, не произнося их, а выпевая. Речь людей тех родов, чьи земли лежат всего в двенадцати конных ночлегах пути на северо-запад от Элен, напоминает скороговорку. В нарядах тоже имеются отличия. К примеру, у эленских щеголих на груди гривны, на руках браслеты и пояс в серебре. А у северных женщин такие украшения редки, но вся одежда пестрит оберегами, чтобы не прилипла смола дурных глаз.
В каких-то местах аймаки сошлись с одулларскими родами и поглотили их, и в лицах людей смешанной крови, как в водной ряби, отражаются чуждые черты. Вот и наружность тонготов, известных свободой нравов, переняла обличья тех народов, возле которых они кочевали долго. Зато родственные им ньгамендри хранят верность крови и обычаям предков. Эти люди относятся к родничам пренебрежительно, считают легкомысленными и дочерей замуж за них не отдают. А коли такое дело, и тонготы воротят носы от ньгамендри, называя их неотесанными дикарями. Между тем язык, песни и одежда у них схожи. Те и другие носят платье, шитое из цельных оленьих шкур, снятых «чулком». У тех и других за плечами – плоские горшки с дымокуром. Хвостатый дым реет позади, отгоняя гнус и нечисть, как священный дэйбир.
Хороши тонготские девки! И у ньгамендри ничуть не хуже – гибкие в поясе, крепкие в бедрах, с ореховой смуглостью кожи, просвечивающей на круглых щеках алым румянцем. Девицы вовсе не прочь прогуляться с молодыми сородичами по заманчивым кругам Эрги-Эн.
Почти на каждом торжище случалось умыкание невест. В прошлый раз одулларский парень из-под носа семейства увел красавицу ньгамендри. С ее, как выяснилось, согласия. Род похитителя – оседлые оленные рыбаки с побережья одной из притоков Большой Реки – справил зимою богатые подарки мехами, хотя плата калыма не в обычае одулларов. А все одно настоящего откупа за самовольщицу, без благословения родни поспешившую прильнуть к чужому роду-племени, уже не взять.
Но обида обидой, а торги торгами. К старшому каравана рыбаков подошел старик ньгамендри, любуясь его верховыми и вьючными. Сущими великанами выглядели крупные рыжие олени оседлых людей рядом с низенькими олешками кочевых таежников. С такими здоровяками не страшны ни дебри, ни кручи, ни горные реки с бурными потоками, сбивающими с ног человека.
Старик начал издалека: пастбища, засуха, торговый праздник… Неприлично сразу открываться в намерениях. Старшой степенно поддержал разговор, прекрасно зная, чего хочет дед, и не собираясь его торопить. Хватит времени столковаться.
Обычно ньгамендри предлагали за одного большого оленя двух своих приземистых. Нынче предусмотрительные рыбаки пригнали стадо в двенадцать двадцаток голов. Бросив наметанный взгляд на стариковских оленей, одуллар остался доволен их упитанностью. Продолжая беседу, вывалил на траву перед своими ездовыми туес вяленой рыбы. Те стали поедать лакомство, не обращая внимания на изумленные возгласы торговцев. Один нельгезид подобрал упавший близко рыбный кусок, поднес его к носу и понятливо кивнул: рыба пахла солью, которую так любят все животные, имеющие копыта.
Товаров у нельгезидов было видимо-невидимо. Немудрено столько завезти на многовесельной лодке с добрый дом величиной, с вздутыми ветром крыльями-полотнищами. В торговых делах с нельгезидами мало кто мог сравниться. За пять весен, пролетевших с прошлых торжищ, они объездили по земным и водным путям дугу моря Ламы, Великий лес и Великую степь. Успели сунуть нос в вотчину желтоволосых, синеглазых нунчинов и даже в малознакомые земли мандров и гилэтов. Почти на всех языках говорили-кричали бойко, как эхо.
К восторгу девиц, пригожий собою меняла навесил на себя связки бус красного камня и вывалил из мешка всякую мелочишку. Сходу забалагурил по привычке, хотя еще не дали знака к торгу:
– Отдам отраду по уговору, по ладу, за шкурки ласочьи-беличьи, за губки алые девичьи!
Похваливая товар, горластый любезник раскладывал перед собой речной жемчуг и украшения из раковин, накосницы и гребни из панцирей змееголовых животных, шкатулки-укладки, золоченые колечки-сережки, бусы, корольки, ожерелья и прочее, искусно выпиленное из дерева и расписанное под узорчатые каменья.
Одни гребцы-работники таскали из лодки мешки со сладкими сушеными плодами и с мукой из зерен хвостатых растений, бочата с медом и черной патокой, другие несли рулоны сукна, беленой и крашеной холстины, узлы с пошивочно-вышивальным женским подручьем. Свертки главной, шелковой ткани торговцы не спешили выставлять напоказ. Позже развернут, когда торги будут в разгаре.
Минувшей осенью нельгезиды разведали потерянную некогда дорогу, что неприметно вьется в Небесных горах и ведет в Кытат. Молитвами жрецов пробная поездка в теплую страну, куда улетают птицы, вышла удачной. Наторговали не один сверток драгоценного шелка, и даже не десять. Много больше. И в Эрги-Эн доставили не худо-бедно. Устоят ли северные женщины, имеющие в мужьях добычливых охотников, против этакой красоты? Неужто не стоит роскошный отрез на платье каких-то двух двадцаток соболей, коих немерено в лесах?
С досадой поглядывали на крикливых соседей мастера-кузнецы племени о́рхо. В отличие от нельгезидов, они добрались до Эрги-Эн впервые. Тернист и опасен был их путь из долины Семи Рек, отдаленной от Великого леса несметными грядами хребтов. Знатоки рассказывали, что в подходе к тем рекам за несколько ночлегов пути виден золоченый купол дворца великого хана города Черная Крепость. Город, закрытый черными воротами, стерегла свирепая дружина, числом как звезды над той стороной. Несмотря на воинственность, приписываемую орхо, товар кузнецов был вполне мирным, даже женским: глядельца – бронзовые отражатели лиц.
Неспроста решились мастера заняться несвойственным им торговым делом. Весною на базаре в Черной Крепости объявился прыткий иноземный меняла. Улыбка его была изменчива, а глаза как осколки льда. Никто не знал, в какой на свете стране живут хладноглазые люди, а сам он избежал ответа, отвлек рассказами о безвестных краях, полных чудес. Старшая жена хана приобрела у него отражатель лиц изумительной чистоты, созданный из неведомого, гладкого как лед, вещества. После хан призвал городских мастеров к себе, но, сколько они ни бились, сколько ни царапали сбоку серебристую изнанку, так и не сумели открыть тайны. Лишь одна старая горшечница сказала, что чужие искусники, похоже, применяют в своих отражательных изделиях глиняную поливу, жженную с едкой озерной щелочью. Пока подобные глядельца не успели заполонить мир, следовало как можно скорее сбыть скопище бронзовых, теряющих цену. Да и немудреный секрет их изготовления обменять на добрую пушнину. Мастера Йокумены, по верным сведениям, этого секрета не ведали. А кузнецы орхо не могли доверить его перекупщикам, вот и решились заделаться на время торговцами.
Хихикая и подталкивая друг друга локтями, толпились у больших, как щиты, отражателей высоченные шаялы – пепельноволосые, плосколицые, со сплюснутыми носами. Эти люди, самые рослые жители Йокумены, слыли скудоумными и почти дикими, хотя умели добывать и ковать железо. Племя шаялов не могло похвалиться числом. Всего десяток хилых родов населял юг Великого леса. Они постоянно воевали с тамошними тонготами. Мелковатые в росте кочевники редко вступали в открытые бои с верзилами. Прибегали к хитростям: летом ставили самострелы в охотничьих и рыбных местах, зимой рубили незаметные полыньи на речных тропах. Давняя вражда заставила шаялов свести близкое знакомство с пришельцами хориту, которые имели на тонготов свой зуб. Случалось, сообща разоряли ненавистные кочевья.
Четверо хориту насмелились нынче явиться в Эрги-Эн. Ярко блестели их смазанные жиром лица, кожа щек была вышита черным конским волосом, как узорные туесы, одежда выкрашена красной охрой. О загадочном бытовании народа с узором на лицах ходили жуткие слухи. Поговаривали, что хориту умерщвляют своих стариков и не гнушаются людоедства. При всем том они, бесспорно, были куда смышленее и мастеровитее шаялов. Сапоги, переметные сумы и чепраки, привезенные «красными», как спервоначалу же окрестили хориту на торжищах, поражали искусным мастерством швей-вышивальщиц.
Племена могли быть друг с другом на ножах в своих землях, но в Эрги-Эн все подчинялись установленным порядкам мирных торгов. Эти порядки были такими же, как и в других местах на Земле. Кроме одного: в пределах Йокумены запрещалась торговля рабами.
Во время битв между собой люди северных племен не истребляли детей и женщин. Врагами считались мужчины, но не их жены и дети. Мысль сделать несчастных рабами сочли бы чудовищнее убийства подростка. Мальчиков не трогали, даже если тем приходилось выступать в столкновениях наравне со взрослыми. Лишать отрока жизни разрешала только кровная месть.
Туго приходилось человеку, сразившему в стычке мальца. Такой проступок вызывал осуждение по всему Великому лесу. Виновника могли и от рода отлучить. А рассказы и хвалебные песни о доблестной гибели ребенка-героя передавались потом из колена в колено независимо от того, чьего племени было это дитя.
Пораженцы высылали слабых и маловёсных навстречу противникам. Те выпроваживали их дальше в безопасное место. Атаки возобновлялись, лишь когда с глаз скрывались все отправленные. Мужчины, больше не тревожась за участь близких, дрались до последнего. Древний воинский закон не дозволял просить пощады. «Вы осилите – не оставляйте нас в живых, мы осилим – не оставим вас» – так он гласил.
Перебив мужчин какого-нибудь селенья, победители были обязаны взять на попечение осиротевших. Женщин брали в жены, детей раздавали по семьям. Ботуры саха и тонготские бойцы-со́нинги учили мальчишек военному ремеслу. Нередко случалось, что приемыши, взрослея, превосходили в ратной науке воспитателей, которые уничтожили их отцов. Эти бравые витязи животы были готовы положить за ставшие родными аймаки и стойбища и никогда не мыслили себя рабами, не ущемляемые ни в чем. Чувствуя приближение смерти, старый сонинг приказывал питомцу рассечь ему грудь и вынуть сердце, тело же завещал предать огню и развеять пепел по ветру. Молодой воин варил и съедал сердце наставника, завладевая его опытом и силой духа. Так отживший свое человек искупал грех бранного душегубства, а отпрыск врага сводил счеты с убийцей родных, дабы не гневить бога войны и мщения.
У богачей, имеющих несметные стада и табуны, батрачили мужчины из невзгодных родов. Но и они не ходили в бесправных. Богатство – дело наживное. А ну как мор нападет на живность? Заснешь зажиточным, а проснешься бедняком-горемыкой.
Как везде, и в Йокумене водились бесталанные людишки, юроды, либо по природе своей неприкаянные побирохи. Шатунов порицали, но помогали им, пускали в юрту перемочь холода за мелкую домашнюю работу. Тех же скаредников, что принимали бродяг в дом из своекорыстных побуждений, заставляли неимущих трудиться до седьмого пота и кормили объедками, аймачные старшины хором ругали на Больших сходах. Случалось, присуждали за обиду плату скотом. Пусть и другим неповадно будет притеснять злополучных бедняжек. Без того обездолены Дилгой, что пожелал наделить блажливым нравом…
Ни к чему северянам, привычным помогать друг другу, лишать кого-то свободы. Допустимо ли, чтобы люди людей, будто скотину, подводили к расчету по силе и пользе? Народ Великого леса полагал, что подобное непотребство ломает сам Божий промысл видеть каждого равным в совести, воле и духе.
Где пестрое многолюдье – тут как тут нищие да убогие, надоедливые попрошайки тщатся выловчить какую-никакую поживу из человечьей жалости. Обвальной базарной волной нанесло и разноплеменной пройдошливой шуги: краснобаев, норовящих сбыть гнилой товар; шустряков с липучими пальцами; скрытых смутьянов, что прячут в темных душах небреженье к чужим законам; странников-чужеземцев – эти и вовсе невесть что таят, незнамо что ищут в Великом лесу-тайге.
«Все жить хотят и живут как умеют и могут, – успокаивал себя Сандал, в задумчивости глядя на чистое пламя. – От дурных помыслов долину охранят озаренные и отборная стража. На Каменный Палец и скальные зубы вокруг тоже надежа немалая».
Шрам на правой щеке жреца сделался пунцовым от жара. Настала пора попросить огонь о защите. Крылатый голос птицей влетел в дымный ветер, гуляющий обочь костра. Зазвучала под небом песнь не песнь, почти остереженье:
– Домм-ини-домм! Великий господин с разящей плетью! Незримых стен воздвигни оберег, внутри которых черных мыслей нет, а есть лишь белое Твое дыханье! 
– Слава-слава-слава!
Огненный обруч, грохоча, охватывал берег и расходился в небе, как круги от камня в озере.
– Найди в толпе личины скрытых бесов, вонзи в их рысьи очи стрелы искр, проткни их печень пламени копьем, срази мечом костра их волчьи души! 
– Уруй, уруй! Уруй!
Не без опаски подходили к Сандалу главы торговых ватаг. Каждый брал из его рук маленький батас. Проколов себе острием палец, старшины прикладывали его к лоскуту ветхой священной кожи, которая знала первый базар в Эрги-Эн. Клятвой на крови скреплялся мирный договор.
Произнося благословение на добрую удачу, Сандал смягчил голос. Торги начались.

* * *

Псу Берё было весело и тревожно: в воздухе носилась уйма знакомых и неведомых запахов. Приторные, горькие, кислые, смачные, они наслаивались друг на друга, сливались и плыли в воздушных волнах, как душистые прозрачные рыбины. Одних только дымных ароматов и благоуханий с умопомрачительными вкусами мяса и трав Берё различал двадцатки двадцаток. Хотелось без остановки бежать и бежать им вослед.
Знахарка тянулась за собакой на поводке, прижимая к груди кривоватый туес. Он виделся ей красивым и достойным выгодного обмена, хотя сейчас о нем не думалось. Невозможно о чем-то думать, лавируя между людьми, будто среди деревьев в лесу. Тут не свалить бы кого и самой не упасть.
От многоголосого гвалта закладывало уши и давило под скулами. Эмчита на бегу поругивала себя: ей ли, слепой старухе, соваться в этакую кутерьму? И оправдывалась перед собою: этот базар у нее, возможно, последний. Не всем везет топтать тропы Орто так же долго, как вездесущий дед Кытанах, нисколько не утерявший интереса к жизни. Он, несомненно, уже бродил где-то по пестрым рядам.
Тотчас же до Эмчиты донесся голос его напарника Мохсогола:
– Не расслышал я, к чему слеподырым прислоняться-то надо?
Кытанах не замедлил что есть силы проверещать:
– Повторяю для особо глухих тетерь: на юге, в десяти ночлегах конного пути отсюда, есть прозрачная скала, что излечивает болезни глаз. Если прижаться к ней лицом и так постоять с полдня, зрение может вернуться. Мне открыли это по большому секрету, так что и ты никому не проболтайся!
– Стой, – велела Эмчита собаке, – дай послушать, что за скала.
– А если ушами к скале прижаться? Не возвратится ли острый слух, как думаешь? – долетело до знахарки взволнованное восклицанье Мохсогола, и голоса, отдалившись, угасли.
– Что за взбалмошный пес! – рассердилась на Берё Эмчита. – Прекрати тащить меня, будто вол груженые сани!
Берё остановился и завертел головой, ловя носом вкусные волны запахов. Морда его сияла блаженством. Слепая прислушалась и поняла, что находится в промысловом ряду. Здесь предлагали рыболовецкие и охотничьи снасти.
От новых засек и самоловов несло не успевшим выветриться железом, распаренной лозой веяло от сплетенных к базару верш. Одни мастера, не теряя времени даром, с сухим шорохом сучили на камне волосяные нити. Другие с привычной сноровкой вязали озерные и речные сети: с ячеями в три перста – на карася, в четыре – на язя, в пять – на осетра. Лязгали ножницы, обрезая лишние концы узелков, шуршали, встряхиваясь, веревки-тетивы.
Эмчита двинулась туда, где витал сладковатый дегтярный дух. Там можно было найти все, что умеют делать северяне из дерева и бересты – от посуды до урас. Легкие руки слепой касались нагретых солнцем столешниц, ершистых букетов волнистых ытыков и кумысных рожков; ребристых столбцов поставленных друг на друга мис и чаш, выточенных из древесных наплывов и белой березовой плоти.
Послышались голоса вскормыша Лахсы Атына и тонготского берестянщика, чей род часто кочевал возле Элен. Мальчик задумал вырезать в подарок сестрице головной обруч из бересты. Мастер согласился подсобить.
Визгливо скрипнуло заостренное косулье копытце для тиснения узоров, но берестянщик вдруг остановился и издал восхищенный возглас:
– Четырехглазая собака!
Берё, отлиняв недавно, стал очень красив. Знахарка знала, что шерсть на его груди посветлела, сделалась почти белой, а по серому меху спины протянулся темный «ремень».
– Эмчита, – окликнул тонгот, – не в волчьем ли логове ты нашла своего вожатого?
Сообразив, что человек говорит о нем, Берё насторожил широко расставленные уши.
– Такого красавца, конечно, ни на что не променяешь, – вздохнул берестянщик.
– Друзей не меняют, – обронила слепая.
– Тогда одолжи на время, с сукой моей случить.
Не дождавшись ответа, тонгот не обиделся и попросил:
– Покажи туес.
Люди саха обычно прошивают бересту волосяными нитками снаружи, а тонготы – сухожилиями с изнанки. На этом же туесе швы были схвачены без всяких ниток мудрено выплетенным замком. Умельца заинтересовало хитрое витье.
– Может, тебе ведро нужно? Какое хочешь выбирай за свой туесок.
– Возьму, пожалуй, ту штуковинку, которую ты завершил до того, как начал помогать мальчику с головным украшеньем, – сказала Эмчита.
Мастера переглянулись. Верно говорят: есть у этой старухи невидимый глаз на лбу! Тонгот с почтением вложил в руки знахарки красивый ларец для рукоделья. Для зрящей наитием Эмчиты не жалко нарядной вещицы.
Сверкающие пластинки каменной воды, вставленные в прорези крышек и стенок ларца, на прощание пустили по берестяному ряду стайку солнечных зайчиков. Слепая побрела дальше, где Хозяйки Круга торговали чашами и горшками.
Лучистые блики-пятна растекались по узорным бокам глиняной посуды каплями топленого масла. Стенки сквозили чуть красноватым нутряным светом, словно сосуды таили в себе огонь – столько в них было вложено глубокого солнца.
Берё настороженно принюхался. Все слабые и крепкие запахи, какими только был напоен густой воздух Эрги-Эн, бешено клубясь, с дикой скоростью неслись в одном направлении – к ноздреватым камням, что серой грудой лежали у ног почтенных старух.
– Вбирающие запахи камни, – объяснила Эмчита псу и, безошибочно определив рост Второй Хозяйки, улыбнулась ей в лицо.
– Да, мудрый Берё, они питаются запахами, – засмеялась та и принялась втолковывать какой-то женщине: – Приткнешь такой камень в угол коровника, и наутро навозное зловоние исчезнет. Месяц спустя промой в проточной воде и снова клади.
Собака отвернулась и фыркнула: в ноздри ударил едкий дух выплавленной окалины. Как бы ни хотелось Берё, хозяйка направилась в сторону железного ряда и уже сама тянула упирающегося пса за собой.
Звенел и гудел булат, шумно вздыхали мехи. Ноги кователей безостановочно двигались – «шагали» на затянутых кожей горлышках низких толстостенных горшков. Попеременно поднимали кожу ремни, в сопла нагнетался воздух, и получалось непрерывное поддувало. Жарко пылали открытые горны. На переносных наковальнях стучали-постукивали одноручные молотки. Поскрипывая стягивающими кольцами, узкие клещи переворачивали заготовки.
С железом имеют дело только мужчины, поэтому жены кузнецов мужьям не помогали, но и не бездельничали – хватало обменной работы. Выбор готовой утвари был немал. За медными накладками седельных лук возвышались обычные и охотничьи плоские котлы, россыпь домашней всячины окружала плотницкие инструменты.
Одулларские женщины торговали серебряными наглазниками. Такие вещицы защищают зрение от блеска снега и солнца. Шаманы надевают наглазники во время камланий, чтобы не ослепнуть от сияния запредельных светил. Охотники берут их, собираясь в горы, где кругом бело и глазу не на чем остановиться. Люди охотно примеряли тонкие дутые пластинки с узкими прорезями, подбитые мягкой кожей. Меняться не спешили – дожить еще надо до нового снега.
Возле кузнеца Тимира застенчиво переминался с ноги на ногу молодой шаял с огромной сумой через плечо. В ней посверкивали куски очищенной руды. Большое лицо парня пунцово светилось от робости и счастья наблюдать труд великого коваля, на груди болтались связки орлиных перьев для оснастки стрел. Тимир взялся проверить шаяльское железо. Каленое до сварочного белого жара, оно уже сыпало искрами и понемногу краснело.
Эмчита приблизилась, когда кто-то причитающим голосом начал упрашивать кузнеца вырвать больной зуб. Знахарское умение управляться с зубами входило в наследное ремесло Тимира. Хомусчиты заказывали ему не только инструменты, но и серебряные насадки на зубы, чтобы о хомусы не сточились. А с десяток весен назад Тимир приладил железные зубы к челюсти старейшины тонготов. Тот ими, говорят, до сих пор разве что мослы в крошево не мельчит.
К скрежету железа примешался тонкий звон бубенцов – еще кто-то подошел. Голос у этого человека был мягкий, приятный. Говорил на языке саха, но особенности выговора указывали на принадлежность к народу ньгамендри:
– Можно ли сработать две двадцатки железных подвесок так, чтобы они были одновременно броней?
Эмчита смекнула: молодой шаман ищет кузнеца девятого колена. Дерзок и смел, если не таясь задает опасные вопросы.
– Мое мастерство не столь высоко, – буркнул Тимир и, вытерев руки о штаны, взял щипцы для мелкого отлива. – Ну, открывай рот, – велел страдальцу с больным зубом.

* * *

У кузнецов орхо торговля шла ни шатко ни валко. Им, непривычным к праздности, быстро надоело без особого толку торчать на солнцепеке. Оставив проводника приглядывать за товаром, прогуливались по кузнечному ряду, со сдержанным интересом наблюдали за чужой работой. Проводник честно отрабатывал плату – отгонял от гляделец гримасничающую детвору.
Проходя мимо, старейшина Силис всмотрелся в туманное отражение на глянцевой бронзе, то ли полированной, то ли навощенной чем-то. В голове всплыл голос отца: «…секрет изготовления чуда из чудес – прозрачной посуды и отражающих пластин, вырубленных из воды. Из необыкновенной воды – застывшей без холода». В бывальщине, рассказанной когда-то отцом, бесхозную укладку с украшениями прихватил на базаре бесчестный нельгезид. Драгоценности, зараженные смертельной болезнью, стали причиной гибели не только его самого, но и целого городка… Выходит, никто в ближних краях так и не выведал, как делать застывающую без помощи холода воду. Силис убедился, что кузнецы орхо точно не владеют чудесным секретом.
Зато нельгезиды привезли давно не виданный кытатский шелк. Несколько свертков тончайшего полотна струились с прилавков маслянистыми воздушными волнами. У Силиса дыхание перехватило от сказочной красоты травяных узоров. Девицы и молодайки, ахая, толпились вокруг.
– Что просишь за кусок на платье? – спросила торговца одна из девушек, перебирая пальцами прохладное крыло шелка. Силис узнал Олджуну. Вспомнил, как Эдэринка говорила, что замуж приемная дочь Хорсуна почему-то не торопится.
– Две двадцатки соболей… э-э, так и быть, на пяток меньше, – любуясь красавицей, заулыбался нельгезид. – Таких же темных, как твои брови. Станешь брать – договоримся.
– А за эту рухлядь отдашь? – осведомился охотник, на руке которого висела огромная шкура полосатого ба́бра. Этот лютый зверь чрезвычайно редко забредал в Великий лес откуда-то издалека.
Меняла подхватил тяжелую шкуру, с видом знатока прогладил по длине. По черным и рыжим поперечным полосам пролился мягкий солнечный блеск. Торговец сбыл немало бабровых шкур с востока на запад и понимал в них. Он старался не выдать восхищения, но глаза заблестели. Недаром говорят: глаза хвалят, пальцы выбирают, а одобряет только сердце!
– За такую – да, – выдохнул и добавил поспешно: – Если еще пару-тройку собольих накинешь…
Охотники взмахивали тугими беличьими связками, придерживали ладонями пружинистые стопки белоснежных горностаевых шкурок. Торговцы пересчитывали хвосты, щупали ворс и мездру отменного меха.
Из толпы вынырнула Эмчита с поводырем – Берё увлекал ее прочь. Раздражающе навязчивые запахи издавали коробочки со смолами для умащения тела на прилавке старого нельгезида. Слепая, кажется, что-то у него выторговала.
– Наше почтение предводителю славной долины, – поклонился он Силису, отставляя в сторону красивый берестяной ларец тонготской работы. – Не желает ли уважаемый старейшина снять пробу с редкостного напитка? Бьюсь об заклад, в Великом лесу еще никто не вкушал подобного.
Вскрыв зубами коричневую печать на горлышке высокого глиняного кувшинчика, меняла выдернул деревянную пробку. Пахнуло резко и горько, как от застоявшегося в симире хмельного кумыса.
– Гляди, вот я сейчас пролью эту жидкость в огонь, и она воспламенится.
Из наклоненного над догорающим костром кувшинчика пролились прозрачные капли. По виду обыкновенная вода, они действительно вспыхнули ярким голубоватым пламенем. Ошеломленный, Силис отпрянул.
– Поистине драгоценное питье, – пропел нельгезид, заглядывая в глаза, – его не надо бояться. Его надо вкушать, наслаждаясь.
– Желудок не загорится?
– Горло обожжет немного, но вреда не будет. Волшебный напиток согреет нутро, полетит по крови веселым дыханьем. Нет для человека милее питья, чем это. Оно вселяет бодрость в тело, дарит тепло и радость. Хочу угостить тебя, досточтимый владыка именитых аймаков Элен. Выпей со мной, прошу.
Силис с опаской отпил из поднесенной чашки и не сумел сдержать кашля. Горло впрямь будто обдало огнем, аж слезы брызнули и глаза полезли на лоб.
Торговец, смеясь, похлопал старейшину по спине:
– Ну как?
– Добро, – прохрипел Силис.
– А ты еще выпей, – посоветовал купчий. – По второму разу всегда лучше идет.
В самом деле, с каждым глотком пилось легче. Силис осушил чашку. Скоро ему стало совсем хорошо, жарко и празднично, голова приятно вскружилась. Белозубая улыбка торговца, славного, щедрого человека, колыхалась на круглом лице, словно белая бабочка. Да и само лицо почему-то плавно покачивалось.
– У меня хватит напитка, чтобы все твои друзья три ночи плясали от счастья, – широко улыбнулся нельгезид.
– За что меняешь?
– Можешь ли принести рога Водяного быка? – шепотом спросил торговец. – Я слышал, у вас их здесь много…
Потрясенный его словами, Силис пошатнулся. В затуманенной голове мгновенно прояснело.
– Рога брата Быка Мороза, мужа Зимы! Грех, что ты, что ты! Этот запрет ни один северянин не преступит! На рог Водяного быка и набрести-то нечаянно страшно, а торговать им, будто менной вещью, значит навлечь беду на себя и родичей!
– Грех-грех, – хехекнул перекупщик, согласно кивая. – Не волнуйся, почтенный, я пошутил…

* * *

К вечеру народ завел хороводы на срединной поляне. Сначала все танцевали осуохай, затем кочевники в кои-то веки объединились ради веселой родовой пляски. Скромный числом мужской круг расширился, принял в себя жен и девиц. Запевкам вторили с ленцою, обороты делали плавные, степенные… И вдруг ка-ак подпрыгнули да ка-ак понеслись! Зайцами поскакали, Бешеной Погремушкой зареготали-заахали! Завертелись так стремительно, что ног не видно стало, будто не на земле плясали, а на воздушной подушке. Казалось, еще чуть – и кто-нибудь, вылетев из хоровода, унесется в небо, запущенный раскрученной пращой… Ах, какой же пылкий и быстрый этот лесной танец, зажигающий кровь!
Позже, когда Эрги-Эн потонул в густых клубах дымокуров, заиграли шумящие-поющие снасти и звонкоголосые хомусы. А немного погодя люди запели. Не был бы торговый праздник праздником, не звучи на нем песня!

Кто был тот певец безвестный, что во дни первотворенья звук волшебный, дух небесный вдохновил на песнопенья? Кто же голосом над чащей, словно птица, взмыл впервые – человек, ручей журчащий или горы грозовые? Невзначай запел, с охотой, вторя ли ветрам от скуки, или ведал этот кто-то, как слова сплести и звуки? Пел ли в счастье, не умея выразить его иначе, или, скорбь излить не смея, песней скрыл порывы плача? Или, сколько сердцу было радости дано невнятной, веры, трепета и пыла, и любви невероятной, горло враз перехлестнуло и, наверное, на месте душу в клочья бы рвануло, не взлети все это песней?! 

Прекрасным певцом оказался один старый кузнец орхо. Он приступил к песне негромко, как бы издалека, смущаясь, но кипучий гомон внезапно прекратился. Весь берег утих и прислушался. А голос становился шире и выше, песня влекла к себе и в то же время парила вверху, обнимая невесомыми крыльями горы и аласы, Большую Реку и Великий лес.

Там, где моря Ламы дуга,
где, стекая с восточных гор,
семь потоков, семь бурных рек
сливаются в реку одну,
там, приметный издалека,
город хана Билгэ́ стоит,
и сияет, как солнца луч,
золотого шатра венец…

Орхо помоложе слушали с таким вниманием, будто не знали этой песни. Горделиво поводили плечами: сущая правда – есть видный с дальних дорог город с золотым шатром! Истинную историю поет-рассказывает товарищ. Хмурые лица кузнецов прояснились от песенного солнца. Заулыбались, и всем в ночи стало светло.
Переводил сам главный жрец. Хорошо переводил, и слова были пригожие.
Атын больше всего жалел, что песню не слышит Дьоллох. И что дернуло брата напроситься в долгое сопровождение белых жертвенных лошадей обряда Кый? Он тоже мог бы явить здесь свое умение петь песни, от которых душа обмирает!
Пока Атын думал о Дьоллохе, в песне уже говорилось о храбром сыне знаменитого хана. Когда-то Билгэ обещал отдать сына в жертву властителю Ламы железочешуйчатому змею, но не выполнил клятву.

Однажды у моря ходил
сын хана с невестой своей,
и дева увидела вдруг
свет, идущий из глубины, –
то камень сверкал огневой,
о коем не ведал никто,
и знал только горный орел
его ослепительный блеск.
Возжелала невеста тут
самоцвета в кольцо себе
и дала жениху наказ
камень этот достать со дна.
Деве милой не рассказал
ханский сын о клятве Билгэ,
немедля взошел на скалу
и в пучину Ламы нырнул…
Закрутился над морем смерч,
хохот грянул, как адский гром,
показался из волн морских
железочешуйчатый змей!

Слушатели сокрушенно вздохнули. Атын в самом начале понял: заберет дух вод обещанную жертву!

Все блестит, словно солнца луч,
венец золотого шатра,
в нем живет одинокий хан
без солнца в разбитой душе.
А на дне все так же горит
самоцвет манящим огнем,
и лишь горный знает орел
тайну Ламы и волн морских:
в них, прозрачных, как слезы дев,
отражается камень тот,
а лежит он в гнезде орла
на выступе голой скалы!

Последний звук улетел в небо, а люди сидели молча, боясь спугнуть живую душу песни. Потом, шепчась, столпились у бронзовых отражателей. Не одну блескучую вещицу сбыли мастера за темный с золотом соболий мех. Самый большой круглый «щит» унес с собой молодой тонгот. За ним, спотыкаясь, плелся старик с сонным лицом, видно, пораженный какой-то мозговой болезнью.
Атын слышал, что если недужный человек просидит день-два перед глядельцем, можно надеяться на полное исцеление. Рано или поздно любопытный дух хвори приклеивается к отражению. Тогда не зевай – ставь «зараженную» штуковину передом к стене, крепко ремнями обтягивай, чтобы дух не сбежал. Закрытым несут кузнецам на переплавку глядельце с пойманной болезнью. А она бесится, выдирается, выкручивается из ремней. Да не получается отлипнуть, пока кто-нибудь на нее не посмотрит… Беда кому-то хоть мельком глянуть! Выпрыгнет, вцепится и не отпустит. А как поставит кузнец отражатель перед горном, священный огонь спалит подхваченную железом скверну.
После чужеземного певца пела, подыгрывая себе на хомусе, Долгунча. И тут уж пришел черед кузнецов орхо утирать слезы. Не зря толкуют в присловьях сказаний: чтобы красивую песнь послушать, не жаль отдать яловую кобылицу. Или целый табун – за то, чтобы певец не пел никогда, не вынимал вживую сердце и печень!
Но отдай и табун, этого «никогда» не случится. Не во власти над собою дивные певцы, подобные кузнецу орхо и Долгунче. Не могут они не петь, как шаман не может не камлать, хотя платит за свой дар здоровьем. А истинный певец платит за джогур счастьем. Песни его тревожат сущее в мирах и беспокоят духов. Не любят духи, когда их трогают. В отместку способны сильно навредить человеку, даже голос отнять.
Однако свою самую главную песню певец не споет ни за первостатейного скакуна, ни за отборный табун. Никогда!
Было в старину, что два друга уломали великого певца спеть лучшую песню. Он согласился, а после повесился с горя, потому что один его друг, не сумев выдержать невыносимой красоты песни, умер от разрыва сердца, а у другого помутился рассудок.

* * *

Трудно вытерпеть бессонные ночи Эрги-Эн без песен и разговоров! Особенно интересны были истории нельгезидов. Кому-кому, а уж им-то, поднаторелым торговцам, довелось бывать там, где в небе темно от туч перелетных птиц, а рыба кишит в реках и выпрыгивает на берег, так ей тесно.
– Узнай, говорят, не знающий, представь, не представляющий! – начал нельгезидский старшой. – Путешествие в Кытат много весен моих унесло, тяжкий был путь. Спустившись с Небесных гор, видели мы удивительные деревья. Листья у них такие большие, что каждым можно от дождя прикрыться. Вместо плодов на вершинах растут волосатые человеческие головы – слепые, глухие, лишенные всех отверстий. Местные жители сбивают те головы палками, просверливают дыры в затылках и пьют их прозрачную кровь.
– Не может быть! – ахали люди, но товарищи подтвердили слова старшого, и одна старушка, отбежав в кусты, долго плевалась, не в силах превозмочь ужаса и омерзения.
Нельгезид важно продолжал:
– На земле столько же чудес, сколько в вашем крае озер. Видели мы птиц, чье оперенье сверкает, как драгоценные камни. А каждое хвостовое перо – опахало, а на каждом опахале открыто по огромному недреманному глазу.
Люди опять усомнились, и менялы вновь дружно удостоверили:
– Подлинно так! Истину бает!
– Странные дела творятся в Кытате, – рассказывал дальше торговец. – Вам, конечно, известно: вещи, наложниц и коней люди в других странах оценивают золотом и серебром. Для удобства обмена то и другое отливают в печатных кругляшках разного толка и веса. А в Кытате вещи, рабов и даже ночь с женщиной можно купить за листы из прессованных зерен риса – тамошней еды-растения.
– Значит, листы эти столь вкусны, что имеют такую ценность?
– Нет, их не едят.
– Большие они?
– Размером с ладонь, не толще древесных листьев и не намного прочнее.
– Чем же они хороши?
– На вид ничем. Разве что клеймами. Эти-то клейма и обладают над людьми волшебной властью.
– Все, непостижимое разумом, происходит от волшебства, – вздохнул кто-то.
– Мудрец из Небесных гор говорил о волшебном камне, упавшем с далекой звезды, – вспомнил нельгезид. – Жрецы поместили камень в особую башню и теперь стерегут, ибо он – посланец иного мира. В какое-то время небесный вестник выпускает невидимые лучи. Они проникают не только в любой край-конец Срединной, но и во вчера, нынче и завтра, возвещая великие события на Земле. Мудрец сказал, будто камень из башни – самый крупный обломок еще большего камня, а мелкие его осколки рассеялись по всему белому свету. Люди находят их в местах, где тонки грани между мирами.
– Ох, сколько же необъяснимого случается в разных пределах Орто! – воскликнул один из эленских старшин. – Только здесь, где даже время мерзнет зимою и сжимается так, что на лето остается совсем мало дней, нет ничего диковинного.
Нельгезид засмеялся:
– Когда в других краях будем рассказывать о здешних землях, люди тоже станут удивляться!
– Что странного обнаружил ты в Великом лесу?
Торговец помедлил, и лицо его стало серьезным.
– В прошлый раз мы прибыли в Эрги-Эн сухопутной дорогой. Довелось проезжать у некой долины подле завалов древнего леса. Встреченные кочевники назвали страшное имя места – Долина Смерти. Сказали, в середине ее, в ярусах извилистых подземных пещер, сокрыт медный котел размером со среднюю гору. Он излучает пагубное тепло – смертоносный пар, курящийся от темного дыхания бесов. Большая часть того котла находится в недрах. Сверху выступает кромка стены высотою с двух всадников. От нее исходит гул, который раздается не в воздухе, а прямо в головах. Мы, хотя великанской посудины не видели – котел находился от нас примерно в ночлеге пути, – этот гул почувствовали. Пока караван шел мимо, олени беспокоились и людей тяготила душевная боль. В кромке якобы есть воротца, распахнутые настежь. В них видна поляна с цветами, чьи стебли толсты, как стволы. Рассказывают, что находились любопытные, заходившие в воротца. Смельчаки спускались внутрь в подземные палаты. Позже все эти люди умерли в непереносимых страданиях. В палатах там будто бы горит холодный огонь, тронь его – и пристынешь пальцами, точно ко льду. Караулят ледяное пламя железные великаны с глазами на лице и теле. Одно старинное тонготское сказание вещает о том, что некогда котел сам собой вылезал из земли. Отряхивался и с ужасным шумом и ревом полз по лесам гигантской железной змеею.
Люди безмолвствовали. В Великом лесу все что-то когда-то слыхали о Долине Смерти и Бесовском Котле, но не обсуждали проклятых мест, не поминали всуе. Услышать о них со стороны было действительно странно… и страшно.
Чувствуя неловкость, торговец поспешно затараторил дальше:
– Где еще есть такая земля, как северная Йокумена? Нигде не видел я летом столько нетающих ледяных озер, столько не стынущих зимою горячих ручьев, сколько их в ваших горах. А горы? Они куда как причудливы! Будто оцепенелые воины-великаны, кони, вставшие на дыбы, и высунутые персты подземных гигантов… А продернутые в железный панцирь ящерицы Мохолуо? Они, говорят, нередки в ваших озерах! А недочеловеки чучуны, чьи сердца не знают жалости и столь же волосаты, как их темно-рыжие шкуры? Это ль не чудо?! В каких пределах летящий с губ плевок превращается в камень? Где лето так знойно, что в песке можно печь птичьи яйца? Где свирепые, косматые медведи бегают с лошадиной прытью, а лошади косматы и свирепы, как медведи?!
Не успели слушатели обидеться за свою землю, как нельгезид лукаво сощурил глаза:
– Где еще есть страна, столь богатая златом-серебром, драгоценными каменьями, меховой рухлядью, разнообразным зверьем, птицею, рыбой? А главное – славными певцами и сказителями, умелыми мастерами и человеческой добротой – тем, что в любые времена больше всего ценится на Срединной?!
– Жизнь здесь поистине сурова, поэтому дух у людей тверд и нрав возвышен, – поддакнул кто-то из товарищей торговца.
Эти слова всем понравились.
Рассказчик сменился, и Сандал справился у нельгезида:
– Посещая далекие края, почтенный, слышал ли ты где-нибудь об исчезнувшем народе по имени алахчины?
– Нет, не приходилось, – покачал головой старшой.
Жрец собрался отойти, но меняла остановил его:
– Спрашивай, говорят, не у старого, спрашивай бывалого. Самый молодой из нас где только не ездил. С детства повсюду сопровождал отца, знатного торговца. Должно быть, знает о том народе. Погоди, сейчас позову.
Румяный молодец задумался, теребя на груди тесемки с бусами красного камня.
– Пропавшее племя алахчинов? – И перешел на язык нельгезидов: – Отец мой как-то упоминал об алахчинских жрицах удаган. Они поклонялись Небесной Кобылице и летали на крылатых конях. Волшебницы пытались противостоять демону, который проник в их земли, и не смогли. Поэтому решили увести народ с насиженных мест, а после след алахчинов затерялся. Больше об этом племени мне ничего не известно.
– Ведая в нельгезидском говоре, я тут невольно услышал вашу беседу, – встрял сидевший неподалеку кузнец орхо. – Доложу, досточтимые, если это даст вам полезные мысли, что алахчины прошли по Семи Рекам. Так сказывали наши старцы. Часть народа будто бы рассеялась по Великой степи, часть смешалась с племенами, что живут у дуги моря Ламы, а небольшая горсть родов во главе со жрицами затерялась в Великом лесу. Какой-то неизвестный народ, может быть, алахчины, оставил на скалах Железной реки множество рисованных знаков, похожих на звезды. Мудрецы не сумели растолковать, о чем хотели повестить древние. Одни твердят о предостережении, другие видят в рисунках тайный ключ, открывающий врата миров. Лишь название знаков – доммы – сохранилось в неисчислимых веснах.
– Доммы – так называются книги, – заметил нельгезид. – В них записи разных историй. Сделаны книги из листов, подобных кытатским рисовым, – о них говорил наш старшой. На листах много знаков – это кости словес. Они напоминают ряды черных муравьев.
– А мне кажется, это застывшая речь, – сказал орхо. – Вернее, замершее отражение речи…
Нельгезид словно его не расслышал.
– Одни люди пишут книги, другие читают. Но на свете мало таких ученых. Надо иметь огромную память, чтобы знать все словесные кости, ведь у каждой свое имя, а число их несметно.
– Когда-то я видел книгу – домм алахчинов, – вздохнул Сандал. – Обложка его была кожаной, и под нею одна на другой лежали тонкие кожаные листы, изрисованные закорючками сверху донизу. Наш верховный жрец объяснил, что это спящие звуки слов… Ох, и впрямь, сколько же надобно времени жизни, чтобы выучить столько знаков!
Старшой нельгезидов прислушивался к разговору снисходительно, а тут вклинился:
– Алахчины исчезли, исчезнем в свой срок и мы, и наши народы. Даже родные земли неузнаваемо поменяют свой облик по прошествие веков – пушинок в перине вечности, на которой почивает Создатель…
Торговец повел рукой, хотел что-то добавить, но вдруг вскочил и бросился вдогон прошедшим мимо парням.
Двое, толстый и худощавый, шагали в белом туманце ночи, шатаясь, словно сильно устали. Худощавый вынул из-за пазухи темный глиняный кувшинчик, запрокинул над головой и присосался к узкому горлышку. Запыхавшийся торговец дернул его за рукав и принялся что-то сердито выговаривать.
Сандал устыдился: не чужеземцу, а ему, главному жрецу, надо было отругать юных дурней. Напились хмельного! Вот еще напасть, позорище перед чужаками. После торжищ надо будет собрать Малый сход и крепко пропесочить аймачных, чтобы следили за молодыми!

Домм второго вечера. Загадки Эрги-Эн

Атын подарил Илинэ берестяной венец. Очень красивый – с чудесными тиснеными узорами, перекрестьем на макушке и резными висюльками по бокам. Девочка побежала к ряду кузнецов орхо глянуть на себя в отражатель. Илинэ хотелось понравиться тому, кого она все дни искала в Эрги-Эн. Вот и сегодня с утра внимательно разглядывала мужчин тонготов, ньгамендри и других кочевников, прикидывая их к слову «отец». Не нашла. Не было здесь подходящего к этому слову человека.
Брат позвал к кострам, где Асчит готовил обед для воинов. На берегу клубился вкусный дым, кипели подвешенные к стоякам котлы. Нисколько не страшась огня, лежали на песке упитанные быки, пригнанные для обмена. Подергивали ушами, жуя бесконечную жвачку, устремив вдаль большие влажные глаза. Рядом мальчишки лениво запускали камешки в реку.
Зной позвал мужчин к реке. Вынув из холодной воды симиры с кумысом, пили остуженный напиток, выгоняя из себя солнечный жар и сонливость. Стражи держали под надзором известных драчунов, ищущих предлога для ссоры, и присматривали за кочевниками, непривычными к хмелю.
Веселый мясовар, по своему обыкновению, шумел и квохтал, хлопоча над котлами с черпалкой в руке. Что-то мешал, пробовал, да еще успевал загадки загадывать пришедшим в гости детям. Заговорщицки подмигивая, спрашивал:
– Белые жеребцы дерутся, гнедой их разнимает. Что это?
Ребята думали-думали и не сумели разгадать. Когда предположения иссякли, сын старика Мохсогола Билэр тихо сказал:
– Зубы и язык.
– Умница! – воскликнул Асчит. – Сам догадался?
Мальчик застенчиво кивнул.
– Теперь такой вопрос. Шесть ног, две головы и хвост; двое их, а все равно что один.
Билэр снова подождал, пока другие гадали. Ребята совсем запутались, лишь тогда обронил:
– Всадник…
Мясовар с удивлением взглянул на мальчишку.
– А эту попробуй-ка, отгадай. Спит с тобой, встает с тобой, ест с тобой, бежит с тобой. Все, что ни делаешь, повторяет, но ни слова не говорит.
Ребята и покумекать как следует не успели, а Билэр ответил:
– Тень.
– Ты эти загадки заранее знал, – усмехнулся, подходя, толстый Топпот.
– Их тебе, поди, загадывал твой отец-старикашка, – добавил за его спиной Кинтей.
– Нет, сам додумываюсь, честно. – Глаза Билэра начали наполняться слезами.
– Не обращай внимания на того, кто тоже когда-нибудь станет старым и вспомнит свои злые слова. – Мясовар погладил мальчика по голове. – Еще загадка: в огне не горит, в воде не тонет, ножом его не отскоблишь. Кто-то им доволен, а кто-то – нет.
Билэр, плача, помотал головой. Не дождавшись ответа, Асчит забил в трапезный табык.
Низкий стол, такой длинный, что хоть на коне по нему скачи, был сплошь уставлен разной едой. Поблескивали на солнце золотистые бока жареных карасей, лесенки одулларской юколы перемежались горками лепешек из рыбьей икры и нанизанными на прутья кусочками политого жиром телячьего ливера. Жарким паром и соком исходили щедрые ломти конины с прослойками желтого сала и темное оленье мясо с белым жирком.
Олджуна разливала по мисам горячую похлебку из кобыльей крови, заправленную молоком и травами. Эленские девчонки разносили воинам чашки с душистым напитком из сладкой мучицы сарданы.
Ботуры наелись-наговорились, лишь когда «девица нарядилась на праздник – надела золотые украшения», как сказал бы загадкой о полдне веселый Асчит. Охрана отобедала и сменилась, явились другие, голодные как волки… А под вечер выяснилось, что дружина чем-то сильно отравилась. Хорсун срочно собрал аймачных. Кое-как сколотили сторожевой отряд из первых попавшихся мужчин, дозорные распределились по постам до прибытия ночной стражи. Недужных воинов отослали в долину. Травник Отосут отправился с ними, обещал как-нибудь помочь.
Ботуры свалились резко и враз. Насилу доползли до плотов и хоть не кричали в голос… Вдруг помрут? Вот так же резко и враз? От этой мысли багалык сам едва не взревел медведем в ужасе и бессилии. Что за незамеченный враг прошмыгнул на торжища через тройной заслон охраны, мирной клятвы и очищающего огня? Ох, какие же страшные загадки таит Эрги-Эн! Олджуна тоже заболела, но отказалась ехать домой. Сидела под кустом, пополам согнувшись.
Скрылся последний плот с воинами. Бронзовые волны потускнели. Сиреневая тучка – клок небесного керчэха с голубикой – спрятала солнце… или в глазах помутилось? Превозмогая дикую резь в животе, Хорсун повернулся лицом к берегу. Надо, наконец, призвать мясовара к ответу. Кликнул негодного. Тот еле притащился, с лицом белее снега, придерживая брюшко.
– Чем ты так хорошо насытил войско?
– Я ничего… Я как всегда… – забормотал Асчит. Лицо и волосы его были мокрыми от пота, в подмышках ровдужной рубахи темнели сырые круги.
– Что – как всегда?! – взрыкнул Хорсун, скрывая боль за криком. – Значит, ты всегда добавляешь в еду отраву?!
Асчит не выдержал – заплакал навзрыд, закрыв лицо ладонями и трясясь, будто женщина, снедаемая горем. Несчастный был, разумеется, не виноват. Хорсун в этом не сомневался. Он знал дружинного мясовара с юности. Знал, что сегодняшнее происшествие для него горше всякой другой беды. Асчит легче руку дал бы себе отрубить, чем отравить еду. Он страстно любил все, связанное с пищей. Лицо его сияло счастьем, когда кто-нибудь хвалил сготовленные им обеды и ужины. Заботы о столе воинов были для мастера готовить искусные блюда не просто работой, а главной радостью в жизни. Однако именно Асчит отвечает за питание и должен давать по нему отчет.
На крик набежала ребятня, гулявшая по берегу. Надо бы отойти, вести допрос мясовара подальше… Хорсун на мгновенье сморщился от боли. Был не в силах ни тронуться с места, ни отогнать любопытных. Внутренности полыхали горючим пламенем. В этом огне, казалось, плавилось все тело.
– Кто ходил рядом с костром? – спросил невнятно, с трудом подавляя непроизвольную пляску вышедших из повинове-ния уст.
– Детишки бегали, – всхлипнул Асчит из-под ладоней. – Девочки помогали Олджуне разносить напиток…
– Да-а, – покачиваясь, простонала Олджуна. – Они мне помогали.
– Не заметила ли ты случайно чего-нибудь подозрительного?
– Нет…
– Я кое-что приметил. – Из гурьбы мальчишек, как-то развязно покачиваясь, выступил высокий паренек с красивым лицом. От него разило прокисшим кумысом. Хорсун где-то видел этого парня совсем недавно… Ах да. Драка у озера Травянистого. Тот самый «оживший мертвец». Кинтей.
– Так что же? – прищурился багалык.
– Одна девочка насыпала горсть чего-то сушеного в воинскую похлебку. Я думал, это какие-нибудь съедобные корешки. Не знал, что яд. А то бы, конечно, сказал мясовару.
– Кто она?
– Да вот же, рядом стоит, – показал парень на девочку примерно десяти весен с берестяным венцом на голове. Она тихо охнула и попятилась, устремив на обвинителя широко раскрытые глаза.
С ненавистью глянув на Кинтея, девочку заслонил собою мальчуган чуть старше ее. Хорсун вспомнил и этих двоих – приемных детей Лахсы. Сына кузнеца и дочь неизвестного тонготского рода.
– Ты врешь, – твердо сказал Кинтею мальчишка.
– Я тоже видел, – послышался писклявый голос пузатого паренька. Он, как Кинтей, плохо стоял на ногах.
«Компания в сборе, – подумал Хорсун. – Не хватает только старшего горбатого братца приемышей, с красивым именем Дьоллох. А Кинтей мстит за драку». Но, перемогая очередной приступ, велел девочке:
– Подойди сюда.
Втянув голову в плечи, она вышла из-за спины брата и робко приблизилась.
– Скажи, ты бросала что-нибудь воинам в похлебку?
– Ничего. – Девочка подняла на багалыка полные слез глаза, лучистые, как мокрые звездочки.
Хорсуну стало неловко. Невольно стал орудием мести хитроумного мальчишки. Не верилось, что ребенок с такими доверчивыми глазами способен на злодеяние. Он поймал себя на странном желании обнять испуганное дитя, защитить… От кого защитить – от себя? Хорсун бурно себе изумился. А ведь эта девчонка совсем не проста. Вспомнил, как дерзко отвечала ему на берегу озера Травянистого, и так же ясно смотрела.
– Что ты бросила в еду? – повторил сурово. – Кто велел тебе это сделать?
…И тут на Хорсуна встрепанной куропаткой налетела Лахса. Он и не заметил, как мальчик убежал. Поспешил доложить матушке, привести…
– За что мучаешь ребенка, ты, изверг?! – закричала женщина, загородив дочь пышным телом. – Да будь ты хоть воевода, хоть сам Илбис, – еще словом обидеть посмеешь – и недосчитаешься половины своих сивых волос!
Пухлые пальцы с острыми ногтями угрожающе мелькнули рядом с лицом ошеломленного багалыка.
– Глаза ваши бесстыжие, – напустилась она затем на парней, – видели они! Опившись хмельного кумыса, черта рогатого в похлебке увидишь! Скажу вашим родичам – пусть присмотрят за вами получше, не то как бы впрямь беды не учинили! Всё напомню: как вы нос Атыну сломали, как истоптали новое платье Илинэ!
Парни попятились. Толстяк споткнулся о камень и, содрогаясь пузом, свалился. Кинтей помог ему подняться и злобно выкрикнул:
– Жалуйся! Нам нечего бояться! Пусть боятся тонготский подкидыш и сынок кузнеца! Это они отравили дружину, хотели воинов убить!
– Убивать их никто не собирался, – раздался чей-то насмешливый голос. Молодой шаман ньгамендри, потряхивая разноцветными косицами, спустился по тропе к берегу. – Я проверил остатки пищи и нашел яд в болтушке из корней сарданы, но он не смертелен.
– Что за яд? – Хорсун скривился и сложил руки на животе крест-накрест, словно ему просто было некуда их девать.
– Зеленые грибы-мухоловки. Я сейчас отправлюсь в Элен, помогу вашему травнику облегчить страдания воинам. Хотя без того могу точно сказать: они понедужат дня три, не больше.
Легко сказать – дня три! Завтра утром торговцы тронутся в путь к своим вотчинам. А ведь есть еще ночь – последняя, самая опасная ночь торжищ. Здоровых воинов между тем осталась всего треть… Над левобережьем угрожающе навис чреватый невнятной опасностью вечер. Где взять верных людей, кому поручить охрану, когда начнется суматоха отъезда?
Десять весен назад, когда в Элен явился черный странник с белыми глазами, зло тоже случилось из-за ядовитых грибов. Сгинул целый род. Хорсун знал: белоглазого нет в Эрги-Эн. Ему докладывали о каждом подозрительном человеке. С каждым из них он разговаривал и досматривал самолично. Не помнил теперь, что когда-то выступал против сдачи оружия и досмотра. Но если нынче боги отвели козни странника, кто же тогда сотворил это преступление? С какой целью?
Багалык огляделся. Рядом с сыном кузнеца на берегу вертелись двое мальчишек, одетых в одинаковые рубашки – близнецы старейшины Силиса. Девочка с бесстрашной Лахсой уже залезали в лодку.
– Олджуна, – слабо позвал багалык. – Езжай с ними.
– Мне почти не больно, напитка из сарданы немного досталось, – скороговоркой выпалила девушка.
Все это время злополучный мясовар, не отрывая от лица ладоней, стоял за спиной. Хорсун успел забыть о нем.
– Иди, – прошипел сквозь зубы.
Асчит опустил руки, ошарашенно поморгал ослепшими в темноте ладоней глазами и без сознания рухнул у ног багалыка. Буйноволосый шаман ньгамендри потащил обморочного к лодке. Берег постепенно опустел.
Скрипнув зубами, Хорсун застонал и скорчился. Когда боль отступила, нахлебался воды из реки, сколько влезло, прочистил желудок. Хорошо, что за обедом у него, как у Олджуны, немного было желания еды и питья.

Домм третьего вечера. Белоглазый

Атын проводил Илинэ и матушку. Ему тоже хотелось домой, но Лахса попросила не оставлять Манихая одного на торжищах. Тот на всяких праздниках был как рыба в воде, допоздна не оттащишь от развлечений. Мог в разговорах с ушлыми льстецами новый кафтан обменять за безделицу либо проспорить.
Близнецы Чиргэл и Чэбдик пообещали Атыну помочь увести гуляку с базара к лодкам, если тот успел дорваться до чьего-нибудь хмельного угощения и стал тяжел на подъем. А сами скрылись в людской толчее, убежали куда-то. Атын поспрашивал встречных эленцев – никто Манихая не видел. Походил возле чумов, урас, у тордохов, издавна построенных здесь и подновленных для приезжих. Заглянул в те, откуда слышался шумный говор. Будто сквозь землю Манихай провалился. Потом один знакомый сказал, будто он, кажется, к реке собирался, хозяев лодок искал.
Атын вернулся на берег, но там никого не было, даже стражей. На песке темнели следы потухших костров. Длинные доски, служившие трапезным столом, кто-то уже сложил. Рядом в воде покачивался привязанный плот. Большая весельная лодка нельгезидов стояла на приколе, терпеливо дожидаясь хозяев. Завтра, едва покажется солнце, в утреннее небо взовьются белые полотнища, понесут красивое судно в неведомые края.
Мальчик сорвал тальниковую ветку и уселся на валун. Манихай, наверное, скоро сам явится, лучше тут посидеть, а то как бы не разминуться.
Разровняв влажный песок перед собой, Атын начал рисовать острым концом ветки нельгезидскую лодку с надутыми ветром полотнищами. Так увлекся, что потерял счет времени. Солнце успело подвинуться к западу, когда на рисунок упала холодная тень. Какой-то человек перекрыл собой свет…
Атын обернулся. Над ним стоял очень высокий мужчина в одежде из черной лоснящейся кожи. Глаза его белели странно, пусто, тонкие губы извивались дождевыми червяками. Сальные волосы отливали тусклой синевой и висели вокруг лица, как сломанные крылья вороны. Сцепив руки за спиной, незнакомец медленно покачивался с носков на пятки. Вдруг он стремительно наклонился и спросил:
– Есть новости?
Атын дернулся. Белоглазый твердыми пальцами схватил его за локоть.
– Отвечай, если спрашивают! Разве Лахса не учила тебя вежливости? Чего боишься? Я не кусаюсь. – Он коротко рассмеялся, запрокинув голову. В открытом рту мелькнули ряды волчьих клыков. – Ну же, рассказывай! Я хочу новостей.
Голос его свистел, как лист резучей травы. Крепко встряхнув мальчика, пришелец воскликнул:
– Скажи, что ты ничего и никого не боишься, сын кузнеца!
«Ничего и никого». Атын мог бы ответить так еще несколько мгновений назад, когда полагал, что, кроме него, здесь никого нет. Но теперь безлюдье на берегу показалось страшным. Он понял, что до сего дня он не ведал настоящего страха. А тут сам воплощенный ужас с ледяными глазами больно держал его за локоть и поглядывал искоса, хищно, как птица рассматривает жучка, прежде чем клюнуть. В красных жженных дырах на месте зрачков, словно на краю двух бездонных пропастей, выл студеный ветер. От ужаса нельзя было вырваться, невозможно убежать… Мальчик почувствовал, как с помертвевшим сердцем летит в глубокую тьму.
Долго длился неживой миг. Атын едва нашел силы воротиться в явь и повернул голову к кустам шиповника, за которыми скрывалась тропа, ведущая в Эрги-Эн. Хоть бы кто-нибудь на ней показался!
– Увы, – усмехнулся белоглазый странник. – Мы с тобой одни в целом свете. Не смотри на тропу так тоскливо, никто до ночи тут не появится. Последний базарный день самый жаркий. Люди спешат обменять остатки товаров, натешиться праздником вдосталь. А ты почему здесь сидишь? Почему один? Хорошенькая сестричка пожелала остаться дома? Жаль, жаль. Теперь вы с нею увидите Эрги-Эн только через пять весен, когда подойдете к брачному возрасту. Сестричка обещает стать красоткой… Ну где же она, милая крошка, названная истинным именем Большой Реки? Или бродит по торжищу в надежде найти родного отца – кочевника, пожелавшего пропасть без вести?
Мужчина вгляделся в рисунок на песке и присвистнул:
– Ты становишься мастером, сын кузнеца! Вон какой корабль изобразил – нельгезидскую ладью! Паруса так и рвутся в воздух. Сюда бы краски… А показать сестричке не придется. И никому не покажешь, ведь в твоем рисунке живет душа. Струя живой волны, живой ветер. Люди могут сказать, что ты – колдун!
Присев рядом, странник прислонился к валуну и заговорил тихо и печально. Каждое слово его падало в песок тягучей огненной каплей и прожигало в песке маленькие кипящие ямки.
– Ты не можешь рассказать своей сестричке все о себе. Разве она способна понять, как по утрам ты любуешься солнечным лучом, упавшим на подушку, и играешь с ним, как с рисовальной лучинкой? Разве она уразумеет, что на конце лучинки, полной красок, скрывается целый мир и что ты можешь делать с ним, со своим волшебным миром, все, что захочешь? Ведь он послушен твоим рукам, снам и мыслям! Ты знаешь, что понемногу мог бы завладеть всем остальным миром. Не только рисованным и воображаемым, но и окружающим тебя! Стоит только очень сильно захотеть – и вам двоим  достанется вся Орто!
Он повернулся к мальчику и распахнул горящие морозным пламенем бездны насмешливых глаз.
– Надеюсь, ты понимаешь, о ком я веду речь? Не о сестричке. Конечно, не о ней. Она всего лишь девочка. Женщина! Ей никогда не понять человека-мужчину, у которого совсем другой, подлинный мир – грубый, мощный, прекрасный в своем величии. Ни капли не похожий на женский, созданный из глупых украшений и тонких чувств. Столь тонких, что из них можно ткать шелк. Ни на что другое они не годны. Но что значит для настоящей, суровой жизни непрочная ткань? Она не спасает от ветра и холода. Она – всего лишь утеха для глаз, роскошь, баловство, пусть и потрясающе красивое.
Чужеземец неожиданно захохотал. Из глаз выкатились две огненные слезинки и застыли на щеках догорающими каплями. Он смахнул их со щек и перестал смеяться.
– Безусловно, я говорю и не о Дьоллохе, бедном горбатом певце, твоем старшем некровном брате. – Странник пронзительно глянул на мальчика. – Ведь ты считаешь его братом?
Атын качнул головой.
– Дьоллох к тебе привязан так же, как ты к нему. Но у певца свой дар, он не всегда понимает художника, хотя твои рисунки похожи на песни и тебе не раз приходило это на ум. А его песни похожи на рисунки. Но не на твои. В ярких песнях Дьоллоха самодовольство преобладает над душой. Есть и еще препона между вами: он почувствовал себя взрослым. Его озаботили мелочи жизни, связанные с продолжением рода… ну, неважно. Как неважен для нас и он сам. Когда я говорю «вы двое», ты, должно быть, отлично понимаешь, кого я имею в виду.
Помедлив, белоглазый спросил:
– Можно я закурю? Табак! Сигара.
Мальчик запоздало подумал, что для иноземца он говорит на языке саха очень хорошо.
– Впрочем, тебе неизвестны ни табак, ни сигара. – Мужчина порылся в узкой прорези на боку своей странной одежды и вытащил золотую коробочку. Заостренный ноготь воткнулся в щель с краю. Крышка с готовностью откинулась, обнажив прижатый ремешком ряд толстых коричневых палочек. Вынув одну, мужчина куснул ее, выплюнул кончик и звонко щелкнул пальцами. Из указательного вырвался язычок пламени. Всунутая в рот палочка, напоминающая туго завернутый лечебный трут, приблизилась к огню, и повалил ароматный травяной дым.
– Я расстроен, – гнусаво проговорил чужеземец, попыхивая палочкой. – Я заметил, что тебе нравится наблюдать за сыновьями старейшины. За близнецами Чиргэлом и Чэбдиком. Ты завидуешь им, потому что братьям не бывает одиноко.
Белоглазый задумался и сказал шепотом, словно самому себе:
– Это, должно быть, ужасно – никогда не знать одиночества.
Мужчина произносил много непонятных слов, но знал об Атыне всё .
– Мне жаль маленьких одиночек. Таких же одиночек, как я. – Странник притворно всхлипнул.
– Я не одинок, – заледеневшими губами пролепетал Атын.
Мужчина хлопнул себя по лбу:
– Ах, извини, совсем забыл! У тебя же есть кровный брат! Не живой. Но и не мертвый. Я полагаю, ты знаешь, что душа его вполне жива и болит. Не можешь не знать, ведь он – твой двойник. Идущий впереди… Когда-то ты был не один, вас было двое. Но в самом начале зарождения в лоне матери вашей Ураны ты съел единоутробного брата.
Атын поднял над лицом локоть, защищаясь от страшных слов.
– Я не…
– Да, – свистящий голос мужчины опустился до грустного шепота. – Да, да, да. Прискорбно, но факт: ты его съел. Ты – людоед, мой юный друг.
– Непра…
– Ты съел, сожрал, счавкал своего единственного братца, – со злобным наслаждением повторил белоглазый, хлюпнув по-собачьи. – Ты не только отобрал его Сюр, но и кровь высосал, и мягкую плоть втянул в себя.
– Я не… – Атын не мог договорить и только мотал головой.
– О, если бы несчастный близнец был жив! Представь: он, живой, бегает сейчас по Эрги-Эн вместе с тобою. Вы вдвоем противостоите Кинтею и толстяку Топпоту. Брат помогает тебе тащить в лодку пьянчужку Манихая… Осенью, после Праздника ублаготворения духов вы с братом оба возвращаетесь в свою настоящую семью. Ах, как счастлива ваша матушка Урана! И отец Тимир, да, и отец. Думаю, чадолюбивая Лахса тоже не сказала бы слова против вас двоих. Вы собираете тальник, бежите домой голодные и набрасываетесь на еду, весело пинаясь под столом. Вы шепчетесь по утрам, рассказывая друг другу, какой кому сон приснился. И как же вам весело, как хорошо! Потому что он – это ты, а ты – это он… Не ты виновен в том, что твой брат ведет пограничное существование между смертью и бытием. Виновато твое преступное тело, которое втянуло в себя его жизнь. Согласись, пусть бессознательное, это преступление. А любое преступление наказуемо по закону Круга жизни. Как же поступает честный человек, совершив злодеяние, даже невольное? Честный человек старается устранить нечаянное зло, причиненное другому. Поэтому ты должен отдать брату половину Сюра, отобранного тобой. Ведь пока твой близнец не жив по-настоящему, ты и сам только наполовину человек.
Белые очи холодными иглами впились в лицо Атына.
– Но тебе дано право искупить вину, исправить содеянное и воссоздать брата. Вернуть его на Орто. И тогда все, кто относится к вам плохо, отстанут.
– Никто ко мне плохо не относится, – прохрипел Атын и откашлялся. Голос вернулся к нему. – А о двойнике никто не знает.
– Ох и ловок, ох изворотлив же ты! – удивился чужеземец. – По-твоему, если о близнеце никому не известно, то и жить ему незачем? Выходит, твоя совесть чиста?
Атын опустил голову, и мужчина хлопнул его плечу:
– А-а, я и забыл, что ты – людоед! Поэтому твою душу ничего не гнетет. Все верно, какая может быть совесть у людоеда? Подобным тебе неведомы муки совести. Я искренне восхищен. Умница! Чистейшей воды эгоист! Невозмутимый, непробиваемый человек-мужчина! Вот почему ты никем не любим.
– Ложь! – яростно возразил Атын. – Меня любят сестра и брат. И матушка… Лахса любит меня. И я их люблю!
– Любовь, любовь, – усмехнулся странник. – Красивая сказка. Людям нравятся сказки. – И злобно выкрикнул: – Что знаешь о любви ты, козявка?!
– А ты – знаешь? – дерзко спросил мальчик, теряя страх в гневе. – Видно, это тебя никто не любит! Потому что ты не любишь никого!
Человек поперхнулся дымом, вышвырнул в волны огрызок коричневой палочки и рассмеялся. Но смех его в этот раз был не настоящим, жестким, будто крылья жука-плавунца:
– Ха. Ха. Ха. – И еще раз, чуть быстрее: – Ха, ха, ха.
Отхохотавшись, чужак умолк. Орто затихла. Атыну показалось, что на опустевшей земле они с белоглазым странником остались вдвоем. Вокруг вновь начали расплываться холодные волны страха.
Стать бы крошечным, не больше песчинки, коих вокруг несть числа… Может, эти песчинки – души людей, которые насмерть застыли от нечеловечески студеного взгляда чужеземца? Словно в подтверждение Атыновых мыслей, человек не-человек посмотрел на тальниковую ветку и заморозил ее. Листья свернулись, как от зловещего дыхания зимы, и упали. Ужасные очи вновь обратились к Атыну.
– С-скоро ты будеш-шь оч-чень одиноким, – прошипел мужчина. – Таким одиноким, что твое с-сердце с-станет мерз-знуть. – Его прежний голос восстановился: – Тогда ты, никому не нужный, одинокий маленький мальчик, вспомнишь мои слова.
Червяки губ скривили скользкие спинки, изображая усмешку, и морщины ходуном заходили на длинном лице.
– А вспомнив, ты создашь другого.
Он опять засмеялся. Неподдельно и весело:
– Надо же, запамятовал, что ты и есть Другой. Атын – это ведь значит Другой! Имя, конечно, не нравится тебе. Но его не сожжешь, как щепку, не выбросишь в воду, чтобы уплыло по течению и больше не возвращалось к тебе.
Атын вспомнил загадку Асчита: «В огне не горит, в воде не тонет, ножом его не отскоблишь. Кто-то им доволен, а кто-то – нет». Выходит, это – имя.
Белоглазый кивнул:
– Это имя. Тебе, как известно, дал имя отец, дабы слабенькое здоровьем чадо не нашли черти Преисподней. Ты, мол, другой, не кузнецов наследник. Тимир не знал, что ты бы не выжил, не имея подспорья, – плоти несчастного близнеца. Ты поступил благоразумно, съев брата. Благодаря этому решительному поступку ты жив и здоров теперь.
Страшное лицо приблизилось, губы сложились хоботком гигантской пчелы:
– А если бы случилось наоборот? А-а?! Если б ты был сейчас на месте своего двойника? Как бы ты тогда себя ощущал? Как жил бы без любимой Лахсы, Дьоллоха и Илинэ? Подумай об этом, времени у тебя полно!
Мальчику хотелось спросить, откуда чужеземцу известны имена его родных и друзей, жизнь и даже мысли. Но он не спросил.
– Скоро ты найдешь одну восьмилучистую штуковинку, – сообщил мужчина. – Жаль, сам я не могу отыскать эту вещицу. Она ярче всех вместе взятых окон Элен и бронзовых отражателей кузнецов орхо. Дыхание жизни и человеческие чувства отражаются в ней так же чисто, как силы зла. Она умеет воспроизводить живой Сюр. С ее помощью ты можешь возвратить брата на Орто. Не захочешь – твоя воля, а захочешь – сам поймешь, как и что сделать, шаман-кузнец. С твоим-то джогуром… И у тебя будет живой, настоящий брат! Он станет заботиться о тебе, а ты – о нем. Вы защитите друг друга, если придет опасность, привыкнете делиться друг с другом секретами, снами, мечтами, лакомствами… начнете петь одну песню, жить одной жизнью! Ты осознаешь, что иметь близнеца, точно такого же, как ты, понимающего тебя с полуслова, ни с чем не сравнимое счастье!
Странник повернул голову к берегу. Что-то его обеспокоило. Острые кончики ушей высунулись из волос и зашевелились.
– Жестокая кара ожидает убийц. Она мечом висит над тобою, Атын, ведь ты – убийца. Мало того – людоед! Возмездие будет грозить тебе до тех пор, пока ты не вернешь к жизни то, что отнял у брата и у себя.
Речное эхо донесло чьи-то громкие голоса. Мужчина поднялся.
– Твоя находка поможет создать и обрести, – быстро проговорил он. – А потом ты отдаешь ее мне. Вам с близнецом она больше не понадобится, а мне нужна позарез.
Белоглазый наклонился так резво, что мальчик не успел отстраниться. Странник дотронулся до талисмана на его груди и ухмыльнулся, пробуравив взглядом рубаху и кожаный мешочек из-под кресала:
– Ты будешь жить, братик. Еще как будешь!
…Атын повернулся набок и вздохнул.
– Спит, – издалека, словно из-под охапки сена, донесся до него сердитый голос Манихая и, возмущенный, Чиргэла:
– А мы ищем его по всему базару!
– Дрыхнет без задних ног, – это сказал Чэбдик.
Атыну казалось, что сон продолжается. Манихай, близнецы и пришедший с ними владелец двухвесельной лодки мельтешили где-то извне, в боковом зрении, далеко и неправдоподобно. Чужеземец испарился. И следы его исчезли вчистую, будто несколько мгновений назад на пустынном берегу никого не было.
Только он, Атын. Только он и Большая Река.

Домм четвертого вечера. Семя Ёлю

Тонгот по имени Нургову́ль привез в Эрги-Эн больного отца, пораженного злым недугом. Хворь стесняла движения тела и мысли старика. Сын надеялся, что жрецы Элен излечат его. Озаренные старались, но ничего не вышло.
Две собольи связки отдал тонгот кузнецам орхо за большой отражатель лиц. Думал, если отец посидит перед глядельцем несколько дней, может, бес хвори пристынет к отражению и удастся поймать коварного. Но бес оказался хитрым. Не выглянул, сколько Нурговуль ни следил, держа наготове кусок темной ровдуги с обрывком сети.
Вопреки опасениям багалыка, торжища завершились благополучно. Опустел Эрги-Эн. На левобережье, с позволения старейшины Силиса, осталось только кочевье ньгамендри. Попасут оленей в здешних горах и потихоньку двинутся в свои леса.
Тонгот с больным стариком собрались было восвояси домой, но злосчастный проглотил за обедом кость и она застряла в глотке. Сын снова поспешил к жрецам. Те сами могли вынуть помеху, но Сандал вспомнил о шамане ньгамендри, чей диковинный посох с острым концом напоминал орудие. Отосут рассказал, как этот человек помог ему быстро поставить на ноги ботуров, отравившихся напитком из корней сарданы. Умелым врачевателем оказался чародей. Он и Хорсуна сумел убедить, что ядовитый гриб, скорее всего, попал в напиток случайно. Не заметили, мол, высохшего спорыша, что прилепился к луковице сарданы, растерли в мучицу вместе. Немного его надо, чтобы целому войску животы скрутило. Отосут не поверил, но не стал тревожить багалыка сомнениями. На том покуда и успокоились.
Сандалу, чье неприязненное мнение о северных кудесниках сильно поколебалось, хотелось глянуть на искусство шамана. А вдруг он возьмется вылечить стариковскую болезнь? Отправились к ньгамендри.
Женщины возле чумов занимались повседневными делами. Сборы и вьючение оленей, доение важенок, шитье, готовка пищи на день и впрок – все кочевое хозяйство и домашние труды лежат на женских плечах. Всякий раз, разделывая мясо и рыбу, приходится заботиться о запасах. Зима-ревнивица и сытным летом не отпускает северного человека, заставляет думать о себе ежедневно.
На перекладинах у костров коптилось-вялилось нарезанное узкими полосами мясо. Скрученные спиралями мясные ремни пополнят торбы для сушеной снеди. Изнанку шкур забитых к обеду оленей хозяйки покрыли свежей кровью и присыпали мелко рубленым луком и черемшой. Подсохнет, и нальют еще, слой за слоем. Как отвердеют последние, женщины отделят от шкур гибкие темные пластины и скатают рулонами. Зимой будут варить кашу из пряной кровяной стружки.
У дымокуров скучились священные белошерстные олени. Сколько людей в роду – столько и священных оленей. Их не используют для работы, не забивают на мясо. Едва человек заболевает, животное-оберег прихватывает в себя недуг и уходит лечиться в тайгу. Если хворь оказывается сильнее и убивает оленя, шаман выбирает человеку нового защитника. Нежной опекой окружены в стойбищах живые талисманы рода. Они и сами ласковые, ручные, а понятливые почти как собаки и любят поиграть.
Рядом с белыми оленями крутилась ребятня. Увидев четверых незнакомцев, дети тотчас разбежались кто куда. Гость в светлой звончатой дохе нагнулся к куче хвороста и, выудив прячущегося за нею малыша, поздоровался, как с взрослым:
– Новости есть?
– Есть, – пискнул тот, схватился за ножичек на поясе и собрался заплакать.
– Ну-ну, – засмеялся травник, – нам ли, богатым новостями людям, бояться друг друга?
Порылся в складках своей длинной дохи и протянул ребенку желтую нельгезидскую сласть на палочке:
– Отведи-ка нас, герой с ножом, к чуму вашего чародея Нивани.
Шаман молча выслушал гостей и кивнул на бревешко, лежащее в куче лиственничных веток у стены: «Присядьте». Откинутый полог впускал довольно солнца. Летом в ровдужном жилье обычно дышать нечем от духоты, а тут было прохладно и пахло свежей смолой.
Сандал осмотрелся. Увесистая покрышка чума опиралась на треножник, связанный сверху тальниковым лыком и расширенный перекладинами. Видно, хозяин решил не добавлять поддерживающих жердей из-за недолгой по времени стоянки и очаг не сложил. Однако огонь – сердце чума – горел и курился посредине в горшке. С правой перекладины свисала сума, украшенная мордочками пушных зверьков и волчьими клыками. У входа лежала связка шкур. Один на другом стояли два берестяных короба. К ним был прислонен спорный посох, из-за которого стражи не пускали шамана на базар.
Нивани распахнул крышку верхнего короба – укладки для посуды и мелких вещей. Достал из выемок четыре каменные плошки, зажег их, расставил вокруг и плотно затворил полог. Раздался запах тающего смальца сурка с черной шапкой, чей жир горит ярко, долго и совсем не чадит.
Беспрерывно кашляя, старик уставился на пламя ближней плошки слезящимися глазами. Шаману стоило труда заставить его открыть рот. Бедняга мало что понимал. Сандалу почудилось, что Нивани тихонько позвал кого-то и вроде бы щелкнул пальцами, прежде чем приблизить ко рту старика ладонь. Застрявшее с громким харканьем вылетело в подставленную руку. Это оказался окостыш бабки путового оленьего сустава. Передохнув с облегчением, старик косноязычно поблагодарил избавителя, и взгляд его вновь уперся в огонь.
– Отец ни на что не жалуется, но он потерял интерес к жизни, – пояснил Нурговуль. – Двигаться и разговаривать стал плохо. Наш шаман пытался помочь и не смог. – Смущенно косясь на жрецов, добавил: – Озаренные тоже…
– Я сразу понял, что не за малой надобностью вы ко мне втроем явились, – хмыкнул Нивани. – Родом отец с реки Белю́й?
– Да, – сумрачно подтвердил Нурговуль, опустив голову. – Как ты догадался?
Шаман присел на пятки там, где рассеивался свет и на стенах качались косматые тени.
– По Сковывающей болезни твоего отца. Ты, конечно, слышал о ней.
Вздрогнув, тонгот вскинул тоскливые глаза.
– Слышал, – ответил упавшим до сухой сиплости голосом и стиснул колени побелевшими пальцами. – Но надеялся, что не эта лютая немочь снедает его…
– Можно ли остановить хворь, не дать ходу дальше? – спросил Отосут.
Нивани печально покачал головой:
– Я видел таких больных и тщетно пытался лечить одного.
– Но ты бы все же хорошенько выспросил шаманских духов, – взмолился Нурговуль, – вдруг да хоть что-нибудь выйдет? А за оплатой я не постою, даже если ничего не удастся. Я неплохой кузнец, могу сработать все, что тебе понадобится.
Шаман встал с нахмуренным челом, в глазах метнулись огоньки. Тонгот пристально следил за ним и отчаянно заклинал взглядом, больше не осмеливаясь просить вслух.
– Ладно, – медленно проговорил Нивани. – Погляжу в глубь его мыслей. Но пусть слова об оплате останутся словами. Я не беру подарков, если мое умение не в силах бороться с болезнью. Помощь кузнеца мне, вообще-то, нужна, но ручаться, сам понимаешь, нельзя и за малость… Предупреждаю: что бы я ни делал, как бы при этом ни вел себя твой отец, не вмешивайся и молчи.
Отосут вопросительно глянул на главного жреца. Может, им выйти? Но глаза Сандала горели мальчишеским любопытством.
Нивани углубился в себя и, казалось, забыл о гостях. Снял с заостренного наконечника посоха каповую «обувку», окурил веточкой шалфея и вдруг оседлал, будто трёхвёсный мальчуган палку-коняшку. Посох мгновенно ожил в руках, сам по себе задвигался, заиграл-зазвенел девятью колокольцами, как неведомое, наделенное разумом существо. Нагнувшись к костяной головке навершия, шаман пошептался с нею и восемью красными человечками на опоясках, плавно повернулся вокруг своей оси. Шепот становился отчетливее, голос понемногу звучал все громче и резче.
Сандал прекрасно знал язык ньгамендри, однако тут не понял ни слова. Нивани разговаривал с посохом на каком-то незнакомом наречии, может быть, очень древнем, в котором слышались носовые и хоркающие звуки. Пятки шамана крутнулись на месте, остатки дымной травы подхлестнули седалище:
– Гэй, гэй! Ну-у-у-у!
И не человек, а неистовый смерч закружился посреди чума! Тяжелый полог взлетел было огромным крылом, но тотчас грузно опал, обвис, оставив вдлинь голубую полоску неба. Огоньки в плошках легли по ветру и, треща, прерывисто затрепетали.
Нивани продолжал покрикивать на том же первобытном языке. Слова превратились в знаки и стали зримыми. Они дико плясали в русле свистящих вокруг вихрей. Бешеными спиралями крутился белесый столб, в нем мелькали багровые лица, глаза выкатывались из орбит, рты были раззявлены в безмолвном крике. В воздух выносились, мелькая, то белая оленья голова с ветвями рогов, то огненный лисий хвост, то увитая цветным ремешком прядь иссиня-черных волос. В середке просвечивали ребристые ободья, прикрепленные к натянутой повдоль низке крупных бусин. Чудилось, что тело шамана оплавилось, и внутри смерча вертелся уже не он, а его обглоданный исступленным вращеньем костяк.
Сандал взволновался: не в самом ли деле спекся Нивани? Посунулся ближе и отпрянул – шквальный ветер пыхнул в лицо! И тут же воздух в чуме сделался таким туманным и плотным, что стало трудно дышать. Ураганный столб замедлил ход, повернулся еще раз-два и замер на обороте, как вставшая дыбом волна.
Столб стоял всего мгновенье, но все отчетливо увидели в его глубине Нивани – он сидел на серебристо-белом олене. Волосы клубились змеиными кольцами, тело густым частоколом окружали пучки железных трубочек. Медный идол на животе в жутком хохоте открыл зубастую пасть, устрашающе тряся ушами-ладонями, проткнутыми звериными костьми…
Не успел Сандал глазом моргнуть, как прозрачный столб с шумом и звоном рассыпался в воздухе. Нивани выпал из вихря и уже лежал на земле с посохом в руках.
По животу жреца растекся тягучий холод. Нешутейно мерещилось, что напрочь приморозился к бревешку – пальцем двинуть не мог. Удивился, когда окостеневшая шея сумела-таки с хрустом повернуться к старику. Тот пролепетал:
– Далеко полетел.
– Кто полетел? Куда? – вопросил его сын в испуге.
– За мной, – пояснил хворый с досадой. – Далеко. Туда, где я остался ребенком.
Длинные веки Нивани подрагивали. Глаза под ними были неспокойны, ноздри расширились, словно у голодного человека, почуявшего аромат вынутого из горшка мяса. Шаман вроде бы спал и судорожно подергивался всем телом, как молочный щенок.
Внезапно старый тонгот издал душераздирающий вопль:
– Матушка-а-а-а!
Скрюченные пальцы больного с силой сдавили собственное горло. Несчастный захрипел, белки глаз закраснели и выпятились. Подстегнутый ужасом, сын решил вмешаться, пока отец сам себя не задушил, да только подхватился, как тот уже отбросил руки от шеи. Сбитое дыхание почти сразу же наладилось, туповатое лицо просветлело. Озираясь вокруг, он вдруг заговорил тихо, но вполне внятно. Сандал не сразу узнал в его голосе, прежде тусклом и шамкающем, вразумительный голос Нивани:
– Низко еду. Еще ниже спускаюсь между двух лун, между двух течений… Бегут друг другу вразрез… Силу корней памяти достаю, вкладываю в одряхлевшую душу Пача́ки.
– Великий шаман, – прошептал Нурговуль, вытирая со лба холодный пот. – Он узнал имя отца!
Из чрева старика послышался негромкий детский голосок. Ребенок звал кого-то. Отдаленный рокот грома прервал слабый оклик, прокатился по чуму громыханьем невидимой бешеной погремушки.
– Вспоминает, – произнес Нивани в глухо клокочущем стариковском горле.
– Дитя мое! – вполне разборчиво простонал вслед за тем безысходный женский голос. – Дитя мое, выхода нет, мы заблудились и умрем здесь…
Старик застыл с запрокинутой головой, глаза зажмурились. Глотку его, казалось, доверху заполнил бушующий ветер. Детский голосок возвратился и ясно воскликнул:
– Матушка, не плачь! Я вижу солнечный свет, он близко!
Нурговуль не смотрел на отца. Его сотрясали рыдания.
– Обними свое тело, прими себя – в себя! Держи крепко, не отпускай! – крикнул устами старика Нивани.
Пачаки съежился, прижал к себе скрещенные руки, но нечто призрачное, струясь из его груди, как вода, забилось под ладонями, заиграло бликами отраженного света. Сын готов был броситься, задержать на Орто чистую, не запятнанную болезнью детскую душу отца. Но, упрежденный шаманом, лишь зубами скрипнул, бессильный помочь.
Борьба продолжалась недолго. Брыкнув в немощных пальцах, призрак ребенка оттолкнулся от впалой груди. Взлетел к дымоходу голубоватой дымкой и пропал, слился с блеснувшим лучом… Словно подкошенный, рухнул старик на приспевшие руки сына.
Шаман задвигался, звякнули бубенцы. Сухое пыльное облако взметнулось кверху. Отряхиваясь и чихая, Нивани проворчал:
– Смертельное семя…
Старик мучительно закашлял. По морщинистым щекам его текли слезы памяти, лицо кривило страдание. Он еще прощался с кем-то дорогим, утерянным навсегда, но ожившие было глаза быстро угасали и подбородок привычно ослаб. Сын почувствовал, как вновь деревенеет отцовское тело, разбивая остатки надежд.
Слова Нивани прозвучали одновременно как утверждение и вопрос:
– В детстве Пачаки побывал в Бесовском Котле, что находится в Долине Смерти.
Тонгот трудно сглотнул. Заговорил не сразу, сдавленно, еле слышно:
– Когда ему было всего восемь весен, их с матерью застала в лесу сильная гроза…
Рассказ прерывался плачем и вздохами.
– Они забежали в глубокую пещеру и заметили внизу отблеск огня. Спустились к нему и обнаружили входы в другие пещеры. В каждой горел костер. В это невозможно поверить, но холодное пламя не шевелилось. Так уверял отец. – Нурговуль кивнул на задремавшего старика. – Два больших железных человека возвышались у одного костра, как изваяния. Великаны были бездыханны, однако многочисленные глаза на их лицах и телах светились и вспыхивали. Бабушка с отцом кинулись к главной пещере, но не нашли ее и поняли, что заплутали. Убегая от мертвого огня, они оказались в сплошной темноте.
Внутри шаманского чума было тихо. Голос-шепот тонгота заполнил жилье.
– Не одну варку мяса бродили они во мраке, пока не посчастливилось увидеть солнечный свет. Вышли из норы на небольшую поляну. На ней росли причудливые травы, и высокие медные стены окружали ее. Отец едва отыскал воротца, небольшие, двум коням не разойтись. За стенами простиралась долина, окруженная мертвым лесом. Он был повален на целый ночлег пути кругом, хотя ветер там не живет. Встретились им узел неживых дорог, смоляное озеро и пустынные аласы с вечно жухлой травой. Неизвестно, как и за какое время все же добрались домой…
Тонгот говорил, не поднимая головы.
– Род наш откочевал подальше от Долины Смерти. Бабушка вскоре ушла по Кругу. Отца мучили страшные боли. Побелела кожа, выпали волосы и ногти, но он все-таки выздоровел и стал жить дальше… Казалось, все обошлось хорошо. Отец вырос, женился. Народились мы с сестрой. А пять весен назад наша матушка умерла от грудной болезни, и к нему вернулся старый недуг.
Нурговуль наконец поднял плачущее лицо:
– Неужто совсем-совсем ничего нельзя сделать?
– Даже богу судьбы не дозволено поворотить время вспять, – ответил Нивани. – А я простой шаман… Ты видел – я пытался вернуть твоему отцу хотя бы частицу памяти. Увы, корни ее отсохли и почти все воспоминания покрыты мглой. Однако Пачаки повезло куда больше по сравнению с другими. Люди, на горе свое попадавшие в Бесовский Котел, живут обычно не дольше семи-девяти весен.
– Что будет с отцом?
Луч солнца упал из дымохода на кучку пыли под ногами шамана, и в его свете вспыхнули танцующие пылинки.
– Тяжкий вопрос, – смутился Нивани. – Скажу честно: Сковывающая болезнь беспощадна. Постепенно мышцы Пачаки оцепенеют, он забудет мысли и речь.
Нурговуль опустил лицо в ладони, и плечи его бурно затряслись. Нивани бросил в чашку желтоватый комочек, вынутый из потайного разреза в одежде, взболтал с водой и дал выпить тонготу. Это было средство, хорошо знакомое Сандалу, – Каменная смола. Он сам часто прибегал к ней для укрепления духа.
– Прошу, не говорите никому, – пробормотал Нурговуль.
Шаман и жрецы заверили, что будут молчать. Повременив, Нивани добавил:
– Сожалею, но вынужден предупредить…
– Знаю! – вскинулся тонгот. – Я холост и не помышляю жениться. Возле сестры моей не околачиваются женихи, хотя Не́рми очень красива…
Отец с сыном попрощались и заторопились к берегу, где их ожидали лодки попутчиков.
Когда за тонготами опал полог, Сандал спросил:
– Его нежелание создать семью связано с болезнью?
– Да, – вздохнул Нивани. – Едва увидев старика, я смекнул, что он спускался в Котел. Следовало узнать, когда это произошло, а расспрашивать сына показалось неловко. Вы, наверное, поняли: вначале он не собирался упоминать о Долине Смерти. Надеялся, что обойдется, до последнего верил в чудо… Но солгать я не мог. Коварный недуг, сокрытый до времени в крови, язвит и потомство человека. Род обречен, детей Пачаки рано или поздно постигнет та же участь.
– О долине с неживым воздухом поется в старинных сказаниях, – проронил Сандал.
– Она находится от вас на расстоянии ночлегов в целую луну.
– Неведомая болезнь, косившая некогда целые стойбища, тоже известна издревле. Стыд нам: мы, жрецы, в первый раз с нею столкнулись.
– Чего же стыдного? – возразил Нивани. – Радоваться надо, что недуг стал редок. Живущие в том краю люди стараются выведать о случайных посещениях проклятого места. Сохраняется боязнь родниться с теми, в чью кровь навлек порчу Бесовский Котел. Всем известно: люди, пораженные Сковывающей хворью, именно там вдохнули с пылью семя Ёлю, как вы, люди саха, называете духа смерти. Это семя пожирает мозг. Звери и птицы знают об опасной долине.
– А как же растения на поляне за стенами?
– Очевидцы говорили, будто травы там обычные, но высоты и мощи невероятной. Цветы размером с добрую мису, а листья на толстых стеблях огромны и кожисты, как крылья летучих мышей. Возможно, растения питаются Сюром живых существ, что по неведению завернули в котел и отравились его ядовитым воздухом.
Отосут невольно передернулся в страхе.
– А слыхал ли ты раньше о глазастых железных великанах?
– Я немало слышал о Долине Смерти и размышлял над тем, что связано с нею. Мне кажется, железные великаны – это не люди, а хитроумные устройства в виде человека. Когда-то они могли двигаться. Между прочим, в древности Бесовский Котел называли Котлом Самодвигой. Он якобы перемещался по земле, сам собою катился на круглых подпорках, о чем осталась память в давних коленах.
– Кто же заставлял его катиться?
– Думаю, те, кто создал и все другие приспособления в нем. Великие мастера. А со временем их творения проржавели и утеряли мощь.
– Люди? – удивился Сандал.
– Вероятнее всего. Но не без раденья демонов. То есть демоны, чье волшебство недолговечно и ложно, каким-то образом завладели разумом людей, осененных высоким джогуром, и использовали их умения.
– Зачем?
Нивани пожал плечами:
– С тех пор как Творец согнал демонов в Нижний мир, они не прекращают попыток захватить Орто, чтобы приблизиться к небу. Наше благо, что эти усилия предпринимаются редко, по прошествии многих человеческих веков. Куда торопиться демонам, чье мерклое существованье способно теплиться вечность?
– Страсти! – содрогнулся Отосут. – Неужто на Срединной нет волшебника, который мог бы обезвредить Котел? Сумел же ты пробиться в память Пачаки и даже принес с собой древнюю пыль.
– Да, сухая грязь гиблых пещер, где плутали Пачаки с матерью, ненадолго прилипла ко мне. Но это не страшно – на здоровой земле эта пыль, хранящая семя смерти, превращается в простую, коей полно на полках нерадивых хозяек… Обычно шаманы спускаются в чужую память по корням и видят, когда и почему человека постиг недуг. Если еще не поздно договориться, стараются встретиться с духом хвори. Однако Сковывающая болезнь в некотором роде и есть сама Ёлю… Я не слышал о человеке, сумевшем когда-либо столковаться с нею.
Хозяин задул плошки и открыл полог. Яркий свет залил полупустой чум. Травник поднялся, но Сандал рассчитывал еще кое о чем выспросить шамана. Нивани не очень вежливо осведомился:
– Что еще?
– У тебя было рассекание тела? Какой у тебя шаманский уровень?
Отосут с изумлением глянул на главного жреца. Что с ним случилось?! Выпалил, как мальчишка, недопустимо открытые, грозящие обидой вопросы!
Лица обоих жрецов покраснели. Сандал опустил голову:
– Прости, Нивани… Давно мечтал я поговорить с шаманом и так обрадовался случаю нашего знакомства, что несдержанный язык сам сболтнул.
Ньгамендри устало улыбнулся:
– Шаманы не обязательно болеют с рассеканием тела. Я избежал его. Мой дед был знаменитым кудесником, восьмым в нашем роду. Он выявил во мне наследный джогур, когда я еще лепетал с огнем. Но дар долго ничем не выдавал себя. Лишь после ухода деда по Кругу вихрем ворвался в меня. Мне было дозволено лечить людей средствами и приемами, известными простым лекарям, и несколькими волшебными. Дед перед смертью успел вложить в мою душу кое-какие из своих секретов. Потом пришла тяга к наукам. Ради этого я посетил далекие земли, пять весен учился у шаманов и знахарей других народов. Путешествие и учеба стали моим Посвящением.
Сандал подался вперед:
– Приходилось ли тебе где-нибудь слышать об алахчинах?
– Один из наставников упоминал о солнечном народе, который давно исчез с лица земли. Но зачем тебе знать о нем? Мало ли родов и племен возникает на Орто и пропадает бесследно, будто их смыло дождем?
– Алахчины писали доммы…
– Ныне есть разные народы, чьи мудрецы обладают знанием письмен. Правда, мне еще не встретился ни один такой ученый человек. Да и доммов я не видел.
Сандал не успел спросить, на каком языке говорил Нивани во время камлания, шамана отвлек Отосут. Травника заинтересовал способ врачеванья иглой, которому молодой ньгамендри научился в чужих землях.
Не вслушиваясь в разговор, Сандал думал со смесью горечи и почтения: «Впереди у Нивани вся жизнь. Он отличный лекарь. Умный, правдивый человек с приятной внешностью и красивым голосом. А главное – настоящий волшебник, хозяин большого джогура. Мог бы стать озаренным. Не сыскать лучшей замены мне, старому».
Вслух он ничего не сказал.

Домм пятого вечера. Волшебный камень

Эмчита шла вдоль тенистых склонов, слушая ладонями землю. Пальцы ловили тяжкое сухое дыхание земли, вокруг вились-порхали, садились на них проснувшиеся мотыльки. Щекотливый трепет крылышек мешал ощутить слабый прерывистый ток, которым обычно отзывается злато-корень. К разгару лета он у молодого растения с полмизинца, но силы достигает живительной.
Знахарка разочарованно вздохнула: видно, и нынче она его не найдет. Не чуяли руки капельных движений верхнего побега – купинки нежных соцветий с мелкими красными плодами.
Вот уже несколько весен Эмчита не могла добыть редкий корень – единственный, из которого можно было сготовить снадобье от страшной Сковывающей болезни. Огромная сила земли, что пряталась в растительном сердце злато-корня, уничтожала высеянное в человеке семя Ёлю.
Эмчита давно не слышала об этом недуге. Думала, что он исчез, но на базаре в Эрги-Эн ей мимолетно почудились алчный холод и тлен. Хищная тучка с запахом тлена всегда сопровождает таких больных. Дунула студено-тлетворным дыханием и пропала. После уже не встречалась, но встревоженная знахарка на всякий случай выторговала зелье со злато-корнем у старого нельгезида. Выменяла на красивый берестяной ларец тонготской работы.
Нельгезид просил к ларцу что-нибудь еще, никак не соглашался отдать за него зелье. У Эмчиты больше ничего не было. Пришлось коснуться руки торговца и внушить, что ларец ему жизненно необходим. Не любила применять джогур в таких делах, но что еще оставалось делать? А чужое зелье оказалось слабым, злато-корня лишь запах. Эмчита, как могла, усилила его действие травами, добавила только ей известные растертые вещества. Если Сковывающая болезнь в ком-нибудь объявится, снадобье поможет. Оно тем хорошо, что, сколько бы ни прошло весен, мощи своей не теряет.
Что ж, не везет в сборе растений, может, повезет в охоте на ленных гусей. Берё окинул взглядом окрестные озера и, заметив гусиную стаю, натянул поводок. Миг – и пес уже несся вниз, волоча за собой на поводке негодующую хозяйку.
Гуси, бескрылые во время линьки, особенно опасливы. По сигналу стражи, поднятой при малейшей угрозе, ныряют в исходящую паром глубь. Эмчита спряталась в кустах и достала из переметной сумы поводыря ремень о семи хвостах с оплетенными в концах камнями. Теперь надо терпения набраться.
Но вот вода заклокотала – вынырнули рыжелапчатые, сгрудились в кучу. А едва успокоились и загоготали, как крутанулось и стремительно полетело нехитрое орудие. Не успел перевернуться вверх брюшком подшибленный гусь, Берё уже подплыл к нему, торопясь схватить добычу, пока вновь нырнувшая стая не затянула ее в бурлящий водоворот.
До полудня охотница напромыслила трех гусей и побрела домой. Приятные хозяйственные думы облегчали Эмчите тяжесть корзины. Подсушит свежатину, набьет мелко нарезанное мясо одного гуся в очищенную утробу не щипанного другого, попросит Урану подвесить в кузнецовском леднике. Правильно припасенная дичь до зимы не испортится. А третьей птицей можно сегодня полакомиться.
С поляны возле озера Травянистого донеслись запах дыма и ребячьи голоса. Что-то громко обсуждали приемыш Лахсы и младшие сыновья старейшины. Эмчита прислушалась и поняла: Атын собирался отнести домой подстреленного из лука гусака, а близнецы уговаривали испечь и съесть. Завидев знахарку, спорщики нестройно ее поприветствовали. Не удивились, что слепая охотилась. Еще в прошлом году видели, как она это делает. Пробовали сами метать пращу, да стая оказалась проворнее.
Эмчита вытащила из корзины верхнюю птицу за горло. Мертвый гусь открыл клюв, будто собрался закричать.
– Жалуется, – посетовала старуха. – Говорит, моего мясца с грудки Эмчите хватит, а остальное куда денет, неужто выбросит? Жалко ведь! Берё есть не будет. Сами знаете, собака-утятница озерных не ест, даже если голодна. Может, вы подсобите?
– Отчего не помочь? – Чиргэл подтолкнул локтем брата.
– Всегда рады стараться! – поддержал Чэбдик.
Разделывая птицу, Эмчита вспомнила, как перекладывала по-гусиному нутро ратаэша гилэтов. Жив ли Гельдияр? Отец его, старый лекарь Арагор, поди, давно ушел по Кругу… Застыла на миг дыханием, не давая проникнуть в мысли всегдашней боли о сыне. И, слава богам, отошла маета, что не спрашивает дозволенья, когда ей явиться.
Завернутую в листья тушку знахарка положила в пепел под горячие угли. Отвязала суму Берё – пусть побегает вольно. Пес привык носить поклажу на боках, как вьючный олень. А мальчишкам любопытно, что прячется в суме, только и успевай отвечать на вопросы.
– Зачем тебе этот горшок с узким горлом?
– Муравьев в него соберу, закупорю – и на солнце, чтобы кислота вытопилась, суставы больным смазывать.
– А эта травка для чего?
– Для полезного отвара.
– Раз больных лечишь, значит, ты – удаганка?
– Удаганки – волшебницы, а я – знахарка. Нет у меня джогура чудеса творить, – слукавила Эмчита. – С духами незнакома, по чужим мирам не гуляю. Где мне, незрячей…
– А правду говорят, что удаганки погодой повелевают?
– Все кудесники вольны вызывать ветер, дождь и снег. Завяжет шаман или удаганка три узла на ремне, распустит один – затеется ветер. Распустит второй – ветер усилится, а уж если все три – жди бурю.
Уши у Берё навытяжку, тоже слушает, вертит туда-сюда четырехглазой мордой. И ему, видать, интересно, коль разговор о шаманах зашел.
– Может ли простой человек править ветрами?
– Может, если волшебный камень Сата повезет ему отыскать.
– Расскажи о нем! – придвинулись ближе ребята.
– Во внутренностях некоторых хищных животных иногда образуются камни. Волшебным Сата обыкновенный камешек становится, если во время грозы в хищника случайно попадет семя молнии. Оно наделяет камень властью над стихиями неба в тех местах, где обитает зверь. Правда, ему самому от этого ни жарко ни холодно. Но вот человек, который добудет зверя и обнаружит в нем Сата, становится хозяином погоды. Зимой носит находку за пазухой и не мерзнет, летом подвязывает под гривой лошади, тогда ей прохладно и оводы не кусают. Захочется хозяину дождя – окропит камень водой, и тут же закапает дождь. Но стоит счастливчику показать кому-нибудь Сата, семя молнии гибнет, и камень превращается в обычный голыш.
– А в птицах он бывает?
– Встречается.
Близнецы кинулись в кусты ворошить выпотрошенные гусиные кишочки.
Эмчита улыбнулась:
– Не в рыжелапчатых. В хищных птицах его находят – в соколах, ястребах, коршунах. А самую большую власть имеет великий орлиный Сата – дитя молнии и грома. Он появляется в гнезде орлов раз в двадцати двадцатках весен, и высиживает его орлиная матушка. Это притом, если гнездо свито в священном месте, где пресекаются пути-дороги миров. Величиной камень с яйцо орла, радужно-прозрачный и сверкает, как льдинка на солнце. Опустишь в воду – не видно его, такой прозрачный! Говорят, в нем собрана красота неба, а в середке горит небесное пламя. Восемь граней на камне, и в каждой, смотря как повернешь, то луч вспыхивает, то сполох играет. Начнешь рассматривать – восемь раз отразишься чище, чем в глядельце, и даже чем в озерной глади спокойным днем…
Атын вспомнил о самоцвете из песни кузнеца орхо. Так вот что лежало в гнезде орлов!
– У каждой грани своя волшебная сила, – продолжала Эмчита. – Соединяясь, силы приводят Сата в равновесие и сообща чувствуют грядущие события. К неприятностям камень становится тусклым, чуя зло – трещит, к горю – тяжелеет, а заплачет – миры содрогаются. Да, он умеет плакать, смеяться и петь, представьте себе – он поет! Если легчает – жди радости, а к большой удаче в нем загораются звезды. Его и камнем-то сложно назвать, ведь это живое, мыслящее существо, с собственной памятью и разумом. Воля такого Сата выше, чем власть над дождем и ветрами. Есть у него особые свойства: отражать не только внешнее, но и внутреннее. Отражая души и Сюры людей, он усиливает стихии чувств. Преломляясь в отражении, чувство обретает плоть. В руках хорошего хозяина камень делает мир добрее.
– А если попадет к плохому?
– Подумать страшно! Тогда он оборачивается к людям сущим злом.
– Значит, Сата – оборотень, – поежился Чиргэл.
– Почему оборотень? – удивилась Эмчита.
– Раз он оборачивается-то!
– Оборотень – не камень. Это человек-зверь.
– Какой он?
– С виду обычный, но изнутри его кожа покрыта шерстью, либо чешуей. В полную луну оборотень вывертывается наизнанку и превращается в зверя или рыбу.
– Кто из них настоящий – зверь или человек?
– В том-то и печаль, что оба – настоящие…
Эмчита потянула носом воздух, пахнущий печеным мясом:
– Ну, что там у нас с едой?
Люди уплетали гуся, а Берё лежал, положив морду на лапы, и глотал слюнки. Чэбдик кинул поводырю кость. Тот возмущенно поглядел на мальчишку и отсел в другое место.
– Правильный пес, – засмеялся Чиргэл.
– Наша невестка, жена страшего брата, тоже пернатых не ест, – заявил Чэбдик.
– Ей нельзя есть гусей, а то ребенок, сидящий у нее в животе, родится глупым, – объяснил Чиргэл шепотом. Рот ладонью прикрыл, чтобы дух гуся не обиделся, ненароком услышав свое имя.
– Еще она не ест налимов и щук, – добавил Чэбдик. – Боится, что малыш будет сопливым.
– И яйца утиные мы ей нынче не приносили, – от яиц детки, говорят, глохнут…
Двинувшись к дому, за излучиной озера мальчишки увидели в воде Олджуну – приемную дочь багалыка Хорсуна. Тихие волны нежно покачивали смутное тело, из них выступали белые холмики груди.
Ребята стыдливо отвернулись. Заметив людей, девушка опрокинулась на живот и презрительно выставила бугорки крепких ягодиц.
Атын оглянулся на плеск, и вместо волн вокруг Олджуны ему почудились черные щучьи хребты. А еще показалось, будто в зарослях боярышника мелькнули желтые волчьи глаза.

* * *

Такого жаркого лета, чтобы кони под седоками падали от зноя, не помнил даже старец Кытанах. Работать народ выходил к ночи, на радость комарам. А днем неистовствовали оводы. Они падали на коров, жужжащие, полосатые, как крохотные лютые бабры, и доводили бедняг до буйного помешательства. Коровы срывались с места и мчались кто куда. Спасение находили только в воде. Стада заполонили обмелевшие озера и утопали в них по горло, поедая кувшинки и молодую осоку.
Отойдя от коров подальше, Атын с Илинэ забрались в кусты черной смородины на берегу Травянистого. Рано поспевшие гроздья манили глаза в путаницу смородинно-тальниковых лоз. Объевшись ягоды, поплескались в перегретой, заросшей ряской озерной водице. Сюда бы Бегунью, чей поток прыгает с гор по ступеням и кипит студеной пеной в выбитых водопадами нишах! Но дорожка к заливу Большой Реки, где сохраняется дремучий холод глубин, ближе тропы к горной речке. Дьоллоха еще нет, некому за младшими следить-запрещать… Они сбежали к заливу.
Из прибрежного леса вздымались вершины трех острых утесов. Издали казалось, что из-под земли высунулись зубья гигантских каменных вил с поддетой на средний зубец травинкой – на макушке утеса одиноко маячила старая раскидистая сосна. Неведомо, как занесло сюда золотистое семя, и упрямое создание Творца сумело закрепиться в трещине на юру. А может, когда-то тут высилась горная гряда с сосновым бором. Потом время разъяло ее на три осколка, верховой лес сгинул и вершины утесов обточили ветра.
Глазастая Илинэ первой поняла, что сосна умирает. Видно, сухая гроза, что прогрохотала в начале лета, расщепила ее молнией надвое. Две подпаленные кроны тянулись к небу там, где раньше ершилась одна. Снизу пласт каменистого дерна приподнялся и зиял теперь открытой расщелиной, увитой паутиной корней… А чуть ниже под новой прорехой в глубокой скальной впадине топорщился сучьями бок гигантского гнезда. Орлиная колыбель превышала человеческий рост!
Хозяева-орлы, бронзовые в лучах солнца, парили над заливом. Могуч был сородич Эксэкю, но крылья подруги едва ли не в треть превосходили его размах. Беркуты учили летать птенца.
Оседлать бы таких птиц, вцепиться в шейные перья, и пусть попробуют сбросить, рассекая со свистом воздух в стремительных поворотах-бросках! А после медленно плыть по небу, как на усмиренных крылатых конях, оглядывая долину, пока в сумеречном лесу не утихнут певчие птицы…
Крупный слеток, с темной спиной и светло-бурым подбрюшьем, перепархивал с утеса на утес. Неровно кружился в вышине, пробуя силу крыльев. Движения воздушных потоков легко читались по узорам его полета. Нелегким было испытание. Отдыхая на выбитых ветрами уступах, птенец неуверенно перебирал лапами карнизы, беспокойно чесал клювом у себя под крылом и снова летел. Долго взрослеют орлята. До полной зрелости малому расти и мужать несколько весен. Не осилить ему осенью дороги в чужедальний Кытат. Должно быть, нынче Бык Мороза не так взлютует, коль орлы решили передюжить зиму в долине.
Отдавая все внимание слетку, птицы не заметили ребят в кустах. Но тут неподалеку послышался шум-треск. Кто-то наступил на сучок и, не таясь, затопал дальше. Орлица сделала тревожный круг над птенцом, и величественная троица полетела в горы к Каменному Пальцу.
Над кустами показался спугнувший птиц двуногий зверь – человек. Голова его, похожая на ворох хвостов белок-огневок, могла принадлежать только одному человеку в Элен – мальчишке Болоту из заставы. На весну старше Атына, Болот был выше его, отнюдь не приземистого, ровно на свою рыжую голову. За плечом паренька хвастливо торчал рог нового лука. Оружие больше напоминало боевое, чем охотничье.
– Новости есть? – поинтересовался Болот, расплываясь в широкой улыбке.
– Есть, – свирепо откликнулся Атын. – Мы за горбоносами наблюдали, а ты расшумелся, как лесной старик в малиннике, и они улетели!
Болот виновато почесал лоб:
– Откуда ж я знал?
– Он не нарочно, – вступилась Илинэ.
– Справный лук у тебя, – помедлив, сказал Атын. – На кого охотишься?
– На всякий случай взял, – пояснил Болот. – Вдруг ветвисторогих встречу. А так, я по мишеням стреляю. Тренируюсь для Посвящения. Может, через год примут в дружину.
– Правда? – завистливо усомнился Атын.
– Зачем мне врать? – удивился Болот. – Пора уже. Ведь и матушка моя – посвященный воин!
– А говорят, переступит женщина через боевую снасть и все испортит…
– Завистники много чего говорят! Матушка лучше всех стреляет из лука. Все, что нужно уметь воину, умеет лучше многих мужчин и всегда готова к войне с врагами!
– С кем это?
– С гилэтами, например. – Болот повернулся к Илинэ: – Есть у тебя лук?
– У братьев есть, – ответила девочка уклончиво.
– Хочешь, подарю тебе свой прежний? Он легкий совсем, а бьет хорошо. Я подучу.
– Да! – обрадовалась Илинэ.
– Пока попробуй этим стрельнуть. – Болот протянул свой лук, но Илинэ не смогла удержать.
– Девочкам нельзя прикасаться к мужскому луку, – угрюмо напомнил Атын.
– А разве бывают женские? – насмешливо спросил Болот.
Атыну не нравилось, как чужой мальчишка смотрел на сестру – искоса, будто изучая. Но тоже попробовал – вдруг так интереснее?
Нет, Илинэ была все та же. По спине лохматились тугие косицы, глаза блестели, как две ягоды черной смородины с лучистыми звездочками в глубине. Что-то раньше не замечал этих звезд. Красиво… Вот еще! Атын устыдился. Грешно рассуждать о красоте сестры. Но внезапно подумалось: а ведь она ему не совсем сестра. Даже совсем не сестра…
Что корчит из себя этот рыжий? Хвастает, разговаривает снисходительно, вещи с ходу раздаривает. Ишь, какой щедрый! И Илинэ хороша – сразу согласилась взять старый лук. Он, поди, уже никуда не годен… А попроси Атына, и он бы дал свой пострелять.
Болот разглядывал утес с орлиным гнездом.
– Смотрите, сосна сломалась.
– Только что заметил?
– Спорим, заберусь туда? – прищурился рыжий.
– Как будто я не смогу! – усмехнулся Атын задиристо.
– А если орлы вернутся? – испугалась Илинэ. Но разве мальчишек удержишь! Поскакали к подножию ретиво, будто не скала вздымалась перед ними, а песчаная горушка.
– Чур, я с правой стороны полезу, ты – с левой! – крикнул Болот.
– Мне все равно, – отозвался Атын.
Обгорелые рога сосновой кроны упирались в небо в каких-то трех двадцатках шагов вверх. Но легкий подъем по покатому подножию кончился, и обнаружилась огромная разница между шагами по ровной земле и по отвесной горе. Атын медленно пополз на крутую грудь скалы с выступа на выступ. Подтягиваясь, цеплялся за щербатые пластины дрожащими в натуге пальцами. Проверял следующую ступень босой ногой на крепость, становился на нее и, передохнув, карабкался дальше. Гулкий сердечный ток подступал к горлу, учащенное дыхание превратилось в прерывистые толчки. В гудящей от напряжения голове прокручивались обрывки мыслей. Болот, должно, уже забрался на вершину, смеется теперь над ним… А Илинэ? Досадует на брата, жалеет? Или собралась уйти? Не взойдешь – назовут трусом…
Безжалостное солнце опаляло затылок и спину, залитую струйками пота. Выпячивая нижнюю губу, Атын безуспешно пытался сдуть с бровей едкие капли. Они затекали в глаза, щекотались в носу. Повеял бы хоть малый ветерок, высушил мокрый лоб! Ведь не то что рукой, но и плечом не вытереть лицо. Покачнешься и канешь вниз, куда и одним глазком глянуть страшно… А вдруг впрямь орлы прилетят? Тогда вовсе несдобровать. Сбросят со скалы и еще в воздухе начнут рвать тело острыми клювами. Говорят, орлы кормят птенцов самым мягким мясом. Слеток полакомится свежей печенью. Внутренности Атына превратятся в силу крыльев орленка, в его верный полет…
Кошель с Идущим впереди прижался к горячему камню.
– Помоги, брат!
Вспомнилось, как чужеземец с белыми глазами винил в людоедстве. Белоглазый был прав. Атын, как хищный беркут, съел свежую печень брата… его плоть и Сюр, и все еще смеет просить о чем-то для себя!
Скользкие от пота руки затрясло сильнее, но тут посчастливилось нащупать ногой прочный выступ. За ним темнело довольно просторное углубление, усыпанное птичьим пометом. Если добраться до этой выемки, можно лечь в нее боком. Не двойник ли помог?
Пристроившись, Атын наконец-то отдышался и обтер лицо. В глазах посветлело. Скосил их книзу – Илинэ стоит со сложенными в мольбе ладонями. Крикнула что-то, не расслышал из-за грохочущей в ушах крови… Двигаться не хотелось. Лежать бы так и лежать. Пришла трусливая мысль: сестра сбегает за взрослыми и кто-нибудь снимет его отсюда. А то ведь самому не слезть.
Нет, надо ползти вперед. То есть вверх. Другого пути нет. А там, на вершине, они с Болотом что-нибудь придумают.
Руки немного отдохнули. Гудят в запястьях, но почти уже не дрожат. До края спасительной расщелины с вздыбленными корнями осталось немного. Атын рассчитал путь: ступить на узкую пластину, потом в выбоину, втиснуться в продольную скважину-ветреницу, и рукой подать до корней. Только бы не сорваться, а главное – заставить себя выбраться из выемки и продвигаться дальше, назло усталости. Вопреки ручьям пота, что щиплют и ослепляют глаза.
Изловчился подняться. Нога встала на каленую солнцем пластину. Каждое движение – новая саднящая боль в ободранных ногтях и ладонях. И новая радость: шаг жизни. Трудно шагать живому в небо.
У скважины оказались режущие кромки. Кожа на боках засаднила, но удалось впихнуться – будто законопатил собою дыру. Выглянул осторожно. Совсем рядом кривилась на смещенной плите сосна. Были видны расколотый ствол, обугленные ветки и черная хвоя в том месте, куда ударила молния. В расщепе плотная древесина, высушенная неимоверным жаром, блестела, как старая изжелтевшая кость, а обе косматые маковки продолжали неистово зеленеть поверх обгорелых ветвей.
Трудолюбивые корни год за годом перемалывали каменистую почву, разбивая слои камня. Дерево, выросшее здесь, любило свой утес и любило жизнь. Держалось, обхватив волосатыми корнями скалистую глыбу с жалким клочком дерна. Потому сосна и не рухнула, когда молния ее убивала, что изо всех сил вцепилась в матушку-землю. Выворотила вместе с дерном каменную плиту величиною со стол.
Атын схватился за нижний клок живых и удивительно крепких корней, подтянулся к расщелине. Влез в нее, и вовремя. Носом хлынула кровь, колени заходили ходуном.
– Держись! – крикнул Болот сверху. – Ногами о скалу упирайся. Сейчас тебя вытащу!
За накренившейся плитой Болота не было видно. Сбоку начала спускаться толстая сосновая лапа. Атын промокнул нос подолом, потянулся к ветви… И тут послышался шум крыльев!
Мальчик вжал голову в плечи. Сейчас разъяренная орлица клюнет в затылок! Не успела – скользнул в гущу корней, усыпался сухою землей. Может, не достанет… Пот мгновенно охладился, знобкими змейками пополз по лопаткам, вспучив мурашками кожу. Одно хорошо: кровь в носу замедлилась, будто свернулась от страха. Покапала и перестала течь. Атын поморгал пыльными ресницами, удивился – мелькнувшее крыло было совершенно черным. Погодя, подумал: если смотреть против солнца, и светлое покажется темным.
Мощная ветвь раскачивалась, защищая от нападения. Наверное, Болот нарочно ее ворочал, чтобы орлица не могла подлететь. Снова близко метнулось черное крыло. Птица вдруг едва ли не в ухо каркнула: «Каг-р, кар-ра, кар-р!»
Ох, да это ж ворона! Противница орлов, охотница за мертвечиной! Что почуяла, мерзкая?
Кинутый в падальщицу ком земли попал ей в хвост. Ворона отлетела, суматошно кружась. Но было уже не до нее: ноги не удержали движения, предательски подогнулись и потеряли опору. Мальчик невольно ухватился за ветвь… и вынесся в воздух! Повис над расщелиной на сосновой лапине, мотаясь и в кровь расшибая о камень локти и колени.
– Держись! – отчаянно прокричал Болот.
Ветвь затрещала. Наверное, перетерлась на изломе плиты…
– Ногами в скалу упирайся! – надсаживался Болот, да разве поможешь криком? Ветвь не вытерпела усилия, обломилась с треском… Атын полетел вниз, осыпаемый градом мелкого сыпуна.
…Вокруг возвышались стены из плетеных сучьев. Ослепительный луч сверкнул рядом. Атын поднял дрожащую руку, подвинул к лучу. Тот оказался твердым и едва поместился в ладонь. Откуда-то всплыл далекий певучий голос: «…все так же горит самоцвет влекущим огнем, и лишь горный знает орел…» Мальчик прижал твердый луч к груди и погрузился в темень.

Домм шестого вечера. Трижды сгинешь и трижды воскреснешь

Зачем он забрался в погреб? Сам не помнил. Надумал, спасаясь от жары, посидеть на ступеньке в прохладном притворе и нечаянно задремал? А когда проснулся, не смог открыть дверь. Ее приперли палкой снаружи.
Атын покричал немного. Человеческий голос под землею звучал глухо и страшно. Никто не откликнулся. Илинэ, наверное, куда-то убежала, а матушка Лахса думает, что он с сестрой. Придется ждать вечерней дойки, когда в погреб принесут свежее молоко.
Глаза не видели в темноте. Да и на что смотреть? Атын прекрасно знал, что на полках стоят берестяные ведра с молоком, бадьи с таром и горшок со сливками. За второй дверью на мерзлом глиняном полу лежит завернутый в бересту кусок конского мяса. Больше здесь ничего не было, кроме мглы, холода и страха. И еще – одиночества.
– Я не одинок, – прошептал мальчик трясущимися губами. – Со мною ты, Идущий впереди. Брат мой.
Перед глазами, словно следы огненных пальцев, плыли красные круги. Сдвинув колени, Атын пригнул голову, чтобы как можно дольше сохранить тепло. Обеими ладонями крест-накрест прикрыл близнеца.
…Неприятности начались с пряморогого лося, нарисованного на валуне. Дьоллох тогда велел стереть рисунок. Атын повиновался и решил никогда больше не изображать существ, имеющих души. Но потом увидел краски в пещере Скалы Удаганки и не сумел перебороть искушения. Краски, он сразу понял, оставила Илинэ. Белая кобылица из ее сна получилась как живая… Не навлек ли Атын строптивостью немилость богов?
Становилось все холоднее. Зябкая стынь медленно текла от кончиков пальцев ног вверх, в колени и живот. Только хотел Атын хорошенько размяться, как вдруг почудилось, что кошель под ладонями шевелится. Вскрикнув, мальчик в ужасе откинул руки с груди. Скользкий холодок пробежал по телу лягушачьими лапками, промозглой стужей просквозил к ногам. До изощренного боязнью слуха донеслись тихий оклик и звенящий смех. Кто-то позвал по имени. Странные звуки шли из-за двери в погреб, где никого не было. Не мог же говорить и смеяться кусок мяса, завернутый в бересту!
Сбрасывая слуховую блажь, Атын помотал головой. Прислушался: все было тихо. Крепко потер виски пальцами. Что с ним такое? Будто корова лягнула копытом по лбу!
Однако это была не блажь.
– Атын, – повторил шаловливый голос из глубины погреба. – Аты-ын!
Мальчик не решился дотронуться до кошеля, догадываясь, что в нем пусто. А голос звал…
Сердясь на себя, Атын вдохнул в грудь побольше воздуха, встал и толкнул внутреннюю дверь.
В прошитом инеем углу лежал пристывший к полу берестяной сверток с конским мясом. Больше ничего и никого. Мальчик ткнул сверток ногой и вдруг сообразил, что тьма отступила. В застоялом, пахнущем сырой глиной воздухе сквозил слабый серебристый свет. Атын с силой ущипнул себя за руку и не почувствовал боли. Тело теперь не ощущало и холода.
Сон, морок? Или… смерть?
– Где ты? – С вспыхнувшей радостью Атын отметил, что голос его ровен и невозмутим.
– Вот он – я! – весело ответил тот, кто выступил из-за откинутой двери.
Этот мальчик походил бы на Атына как вторая капля воды, если б не был таким белесым и прозрачным, словно его соткали из паутины и влажного пуха подземного грибка. В руке он держал светящийся камень, от которого, оказывается, и шел серебристый свет.
– Кто ты?
– Кто я?
– Не знаю…
– Знаешь!
– Значит, ты такой же, как я?
– Значит, ты – такой же, как я! – возразил призрак, смеясь.
Голоса у обоих были совершенно одинаковыми. Слушай их кто-нибудь со стороны, решил бы, что Атын спрашивает самого себя и самому же себе отвечает.
Внезапно покрытый инеем угол задвигался. Мерзлый дерн вспучился и начал разваливаться. Отдельные комья земли один за другим превращались в черных мохнатых зверьков со сверкающими багровыми глазками и длинными крысиными мордочками. Надо лбами у них торчали острые, загнутые, как у коров, рожки. Выпуская из красноватых ноздрей облачка морозного пара, зверьки набычились и ощерили на Атына полные игольчатых зубов пасти, но с шумом и писком поскакали не к нему, а к соседней стене. Они лезли на стену, цеплялись за неровности когтистыми лапками, ползли, барахтались и топтались друг у друга на головах. Оскальзывались, яростно визжа, и, вгрызаясь в глинистый дерн, пропадали в нем. А трещина раздвигалась шире и шире. Все новые комья оборачивались злобными грызунами и бежали к другим стенам, чтобы стать отвесной землей.
Зверьки спрыгивали и разбегались в стороны до тех пор, пока в углу не открылся проем. В него можно было свободно пройти.
– Пойдем, – сказал двойник. Призрачная ладонь обхватила руку Атына. Ему показалось, будто запястье окатила струя холодного воздуха.
– Куда?
Близнец тихо засмеялся:
– Куда-то.
И пошел впереди.
Было непонятно, то ли они вошли, то ли вышли. Озираясь во вновь павшей темноте, Атын разглядел в хмуром небе обкусанную кем-то луну.
– До встречи! – прозвучал насмешливый голос – его собственный голос. Столкнутый порывом холодного ветра, больно ударяясь о невидимые камни, Атын полетел с невидимой кручи…
Во сне, а тем более в смерти, не умирают.
Мальчик опамятовался и вспомнил странный сон. Думал, что снова проснулся в погребе, но, подняв голову, увидел то же ущербное светило. Что-то здесь было неправильно.
«Луна движется справа налево, – сообразил Атын. – А я еще сплю». Попробовал заставить себя пробудиться и не сумел.
На груди висел опустевший кошель. Идущий впереди ушел. Остался где-то сзади, обманул. Может, решил отомстить, погубить Атына, наделенного живой плотью и Сюром. Недаром матушка, опасаясь чего-то дурного, собиралась похоронить двойника в тюктюйе, как покойника.
Покаянной кровью отпечатались в сердце слова незнакомца с белыми глазами: «Ты – людоед, мой юный друг. Ты съел, сожрал, счавкал своего единственного братца. Ты не только отобрал его Сюр, но и кровь высосал, и мягкую плоть втянул в себя».
Это случилось в материнском чреве, когда Атын еще не осознавал себя по-настоящему. Он, еще не рожденный, натворил такое, не ведая, не мысля зла.
Чужеземец сказал: «…пусть бессознательное, это преступление. А любое преступление наказуемо по закону Круга жизни». Белоглазый знал об Атыне все. Даже то, чего он сам не знал о себе.
Глаза понемногу привыкали к новой тьме. Мальчик хотел подняться, но вместо этого съежился и подтянул ноги. Он сидел на небольшом округлом выступе уходящей ввысь голой скалы. Внизу, словно рыбный студень, холодно подрагивали жирные клубы землистой тучи, взбитые бесовским ытыком. Мимо нее проносились серые вихри, полные вперемешку лесного мусора и снега. Еще ниже с обеих сторон ревели, бились о каменную грудь гольца кипучие валы. На миг они застывали в воздухе, цепенели брызгами, как бы размышляя, остаться здесь или мчаться дальше. Затем, избирая каждый свой путь, неслись в противоположных направлениях.
«Не может быть, – подумал мальчик. – Волны не властны течь, как им вздумается. Видимо, я все-таки умер». Мысль поселила в душе отчаяние, перед которым померкло все другое – страшные сны, одиночество, незабываемые слова белоглазого и обман Идущего впереди.
– Матушка! – позвал мальчик сорванным голосом. – Матушка! Люди-и-и!!!
Кругом простирался враждебный мир. Никто не откликнулся ни в нем, ни извне. Плакать – единственное, что можно было здесь делать одинокому человеку-мужчине. И Атын заплакал.
Когда он, измученный слезами и воплями, выбился из сил и затих, туча внизу забурлила вскипающим варевом. Пробив ее, выпрыгнул и когтями зацепился за отвесную стену скалы не зверь, не человек. Сплошь поросшее бурой шерстью туловище страшилы, ростом с двух взрослых мужчин, напоминало человеческое. Голова была лосиной, но с рогами прямыми и длинными. Совсем как на рисунке Атына, который велел стереть Дьоллох!
Тварь запрокинула голову. Глаза отсвечивали зеленым. Разверзнутая слюнявая пасть с рядами огромных зубов издала торжествующий рев. Эхо отдалось в камне раскатистым гулом. Чудище поползло вверх. Крючья когтей, скрежеща по скале, высекали яркие искры. Атын потерял сознание. Тело смутно ощущало, что его куда-то тащили, потом оно как будто долго летело или плыло, овеваемое ветрами.
– О, древо-сосна, не отвергни его! Шаман и кузнец – из гнезда одного!  – проревел зверь, прежде чем выкинуть мальчика во что-то пушистое, похожее на облако.
Мимо проскочило время варки мяса, а может, целая весна. Времени стало трудно верить. Оно потеряло устойчивость: то бежало опрометью, то влеклось лениво и невыносимо медленно. Очнувшись, Атын долго лежал с сомкнутыми веками и молился богам, чтобы страшное приключение оказалось сном. Но небесные ярусы остались глухи к мольбам. Мальчик открыл глаза и убедился, что по-прежнему находится в грезах.
Он лежал в пуху и перьях. Его странная постель была собрана в люльке-гнезде. Обхваченное железным обручем гнездо кто-то укрепил ремнями на макушке сухой великанской сосны. Сверху нависало угрюмое небо. Тучи, бултыхаясь, разбегались беспорядочным стадом.
Атын осмелился выглянуть из птичьей колыбели и отпрянул: земли не видать – так высоко. На восьми нижних ветвях висели точно такие же гнезда со спящими людьми.
Растерянный мальчик решил – пусть будет, что будет. Немного погодя он, к удивлению, почувствовал сильный голод. Рот сам собой открылся и заорал требовательно, истошно, как в предосеннюю пору вопит в лесу болотная птица.
Тотчас же послышался свист ветра. К краю гнезда на перепончатых кожистых крыльях подлетела маленькая, с ребенка-годовичка, старушка с корзинкой. Платье у нее было пестрое, волосы растрепанные. На сморщенном чумазом личике яркими каплями сверкали лютые зеленые глазки. С отвращением глянув на Атына, старушка сморщилась еще больше, выпростала тощую правую грудь и сунула ему в рот длинный коричневый сосок.
Молоко у нее было жирное, белое и вкусом напоминало сливки. Атын впопыхах глотал молоко, стараясь не захлебнуться, и с ужасом глядел в круглые птичьи глаза на морщинистой старушечьей груди. Они тоже скосились на него с веселым любопытством. А из ворота, извиваясь, выползли две другие глазастые груди-змеи. Кормилица хлопнула по ним грязной ладошкой и нежно прошамкала:
– Погодите, торопыги, ненаглядные шалуньи! Не спешите в ворот прыгать, не лупите глазки луньи! Опростаться ваш черед в гнездышках других придет! 
Из левого набухшего сосца источались капли угольно-черные, из среднего – красные. Капли падали на платье, отчего оно становилось еще пестрее.
Когда мальчик напился, старушка не без труда затолкнула в ворот непокорные востроглазые груди.
Атын попытался закрыть рот и не смог. Челюсти, клацнув, снова распахнулись. Бабка покопалась в корзине. Достала из сваленных в кучу комков лягушачьей икры, бычьих мошонок и черных кровавых сгустков кусок сырого мяса. Кинула его в рот питомцу. Он с трудом сглотнул. Скрюченная старухина лапка полезла в корзину за новым куском.
– Нет-нет, я уже сыт, – поспешил отказаться Атын. – Скажи мне, что это за место и кто здесь живет?
– Ты на острове с ними и с нами, в Мерзлом море, в начале концов. Между явью, причудой и снами в самом стрежне Реки Мертвецов,  – неприязненно проскрипела старушка. – Быть шаманом – великое счастье, но не слишком тебе повезло: ты находишься в северной части, где добро – одновременно – зло. Спишь в гнезде чудотворного древа на высоком девятом суку, где питают шаманские чрева, а людские потом иссекут. Перекроют в тебе человечье и кузнечную тягу твою, поменяют рассудок и речи… После я тебя вновь сотворю. 
Презрительно сплюнув, она проворчала:
– На весах то одно, то другое, то шаман победит, то коваль… Ох, мое молоко дорогое на такого волшебника жаль! 
– Я буду волшебником? – прошептал Атын, испытывая враз изумление, восторг и страх.
– Кузнецом… тьфу, шаманом ты станешь,  – поправила себя старуха. – Ведь камлать – не железо ковать…  – И сердито каркнула: – Плохо кончишь, коль не перестанешь мне вопросы свои задавать! 
Атын не испугался угрозы.
– А если бы я лежал в гнезде западных шаманов?
– Эти сами свой путь выбирают и обычно довольны собой,  – пуще озлилась, но все-таки ответила она. – Ну, а южные лучше играют с превращеньями и ворожбой. 
– Что будет со мной дальше?
– Иссеченье пройдешь, коль не треснешь. Стерпишь муку – тогда молодец. Трижды сгинешь и трижды воскреснешь, и наступит твой полный конец! 
Старуха злобно захохотала, разинув рот, набитый мелкими мышиными зубками. Живые груди толкались и оттягивали пестрое платье в разные стороны.

* * *

Атын спал, просыпался, ел и опять спал, ощущая в себе тяжесть ленивого времени. Как-то, проснувшись, он по привычке разинул рот и закричал, но старуха в этот раз не примчалась на зов.
Мальчик сел, прочихался от лезущего в нос пуха и протер глаза – поблазнилось, что воздух кишит мошкой. Оказалось, небо впрямь стало черным. Несметное полчище мелких крылатых тварей роилось и неумолчно пищало над деревом. Они напомнили Атыну его нерожденного двойника – такие же костистые, лысые, обтянутые заплесневелой кожицей. Но в отличие от близнеца эти существа имели узкие, покрытые коричневым волосом крылья и голые розоватые хвосты, а лица их были толстогубы и плотоядны.
– Иссеченье, иссеченье! – разобрал мальчик в их пронзительном писке. Словно по сигналу, толпа тварей набросилась на Атына и выволокла его из гнезда.
Сон, сон, сон! Мальчик в ужасе повторял в уме это слово, будто оно было способно спасти, даровать желанное пробуждение в теплой юрте, где слышно храпение Манихая и утреннее бряцанье матушкиной посуды, а безвольное тело вертелось вьюном, хихикало, заливалось и закатывалось в изнеможении. Хвостатая нечисть, визжа, тормошила его, покусывала и щекотала…
Оглушительно прогрохотал гром. Небо надвое расколола сверкнувшая огненным острием молния. Одна небесная половина вспыхнула глубоким голубым светом, вторая затянулась дымными багровыми тучами. Затряслась земля. Подняв к небу хищные лица, облизывая оттопыренные красные губы, твари возбужденно заголосили:

– Зверь шаманского злобного дара!
– Иссечет он и снова срастит!
– Духам зверь приготовит подарок!
– Нас свежатинкою угостит!

Мальчика обдало смрадное дыхание. Знакомое чудище, Лось-человек, нагнуло горбатый нос и принюхалось. Атын опомниться не успел, как один из страшных рогов поддел его за живот, подкинул тело и, легко вспоров кожу, дернул снизу вверх…
Рот захлестнула горячая струя крови. Отсеченная голова, беззвучно крича и плача, покатилась по земле. Лохматая рука поймала голову и водрузила на шаткий шест. Выпученные в смертельной муке глаза Атына смотрели, как чудовище насаживает разодранные куски его мяса и внутренностей на крючья когтей. Нечисть неистово визжала и вилась вокруг. Зверь отмахивался, подносил к трепещущим ноздрям кровавые куски и глухо мычал:
– Четыре двадцатки и девять кусков на трижды и три отсужу… Достанется поровну духам даров, налитого кровью мясца! Четыре двадцатки и девять костей в отдельную кучу сложу, а сверху обильно насыплю горстей горючей земли солонца! 
Из разбитой молнией небесной трещины хлынули дождь, снег и крупный град. Безумные ветра понеслись навстречу друг другу и столкнулись лбами. Опоясали остров бурями, вихрями, стеной взмывшего кверху песка и ледяной шуги.
– На пир, на пир зовем весь Нижний мир!  – закричали крылатые твари и принялись точить коготки о торчащие веерами зубки. С их возгоревшихся ртов капала пена, задранные хвосты изгибались и вертелись дождевыми червями.
Лось-человек юрким языком облизал свои неуклюжие пальцы. Их словно из копыта вырубили вместе с когтями. Едва очистил от крови последний коготь, как в небе прояснело. Ветра утихли, и вихревые стены вокруг острова улеглись. Из трещины в клубах дыма, вращаясь воронкой, вырвался смерч, ринулся вниз со страшным свистом и хохотом. Нижний суженный зев воронки примерился к первой доле мяса и выпростал подвижные мокрые губы. Ловко подхватив угощение, они со смачным звуком втянулись обратно.
Следом за тем из глубины земли раздался протяжный стон. Твердь вздулась пузырем и лопнула, выплюнув из бреши вместе с облаком пыли немыслимого урода. Толстые складки усеянной волдырями кожи свисали с его шеи, живота и седалища. В середке бородавчатого лица торчал мясистый хобот. На нем трепыхались, жадно принюхиваясь, влажные валики ноздрей. Страшилище разметало хоботом нечисть-мошку, которая пыталась с лету впиться во взбухшие темной кровью волдыри. Из урчащей утробы выдралась шестипалая лапа с клыками вместо когтей, сгребла вторую кучу мяса и увлекла куда-то под хобот. Сыто рыгнув, урод заунывно взвыл, затопал тощими ногами-ходулями и провалился в земляной прорехе. Она тотчас же сомкнулась.
Летучие бесенята дождались своей очереди. Лось-человек обернулся к ним и промычал:
– Мелюзга, лети, не мешкай, да друг дружку не поешь-ка! 
Как гигантские мухи, усыпали они третью кучку мяса. Свирепо вереща, рвали его отточенными коготками. Жестоко цапаясь, выдирали изо рта друг у друга лакомые кусочки. Глотали, не жуя, чавкали и хлюпали, торопясь отхватить побольше. Голова Атына, оглохшая от грома, измочаленная дождем, снегом и градом, иссушенная ветрами, в бессильной ярости продолжала следить за тем, как в ненасытных чревах исчезают последние клочки его бедной плоти.
Наевшись, вертлявые обжоры отлетали, умиротворенно поглаживая круглые брюшки. Когда ничего не осталось, самый хилый бесенок начисто выгрыз кровь с земли и, попискивая, умчался прочь за мелькающей в тучах стаей.
Лось-человек снял с шеста голову Атына, перекинул ее, будто мяч, с ладони на ладонь и взгромоздил на груду костей. Рыкнул задумчиво и устало:
– Слава хорошей еде… Матушка духов, ты где? 
В небе возникла и приблизилась черная точка. Мать духов, старушка с тремя змеиными грудями, села рядом с останками Атына. Сложила перепончатые крылья и зашамкала:
– Брызну белым молоком – голова, вернись! Брызну черным молоком – с костью кость срастись! Брызну красным молоком – кожа, прилепись! 
Из коричневых сосцов прыснуло разноцветное молоко. Старушка легко подняла воссозданные мощи, взлетела с ними на приступок гольца и, швырнув тело в море, запела:
– Духи-девки водяные с беспощадными глазами, рыбья кровь и злые пальцы, вас зову я, вас скликаю! Недоделанного бросьте в пламенеющую воду, в холод жаркий, зной студеный, в сердце северного ветра. Мякоть выжгите земную, все ненужные остатки, все крупицы человечьи! Напустите гадов моря с плавниками из уловок, щупальцами из уверток, пусть повяжут с хитрецою, познакомят с сетью каверз! 
Девятью зелеными кругами всплыли космы-водоросли водяных девок. Вытаращились девять пар налимьих глаз. Ничего не выражали эти глаза – ни чувств, ни мыслей. Поглазев вдосталь, девки скрылись под темной водой.
Каменной твердости пальцы воткнулись в бесплотный остов, размахнулись и метнули его, как гарпун, в огнедышащую волну. Язык волны слизнул Атына в мрачно пылающую бездну. Гремучие валы катали, скручивали, выминали кости в ледяном жерле моря. Жгли хладным пламенем, вымораживали студеным огнем, сверлили глаза, уши и ноздри бешено вертящимися сосульками. Потом морские гады облепили тело щупальцами и плавниками, впрыскивая в кости таинства дьявольского лукавства и бесовских козней.
Жесткие пальцы девок выдернули иглы из кожи игольчатой рыбы, вырвали жало у морской змеи. Проткнули-ужалили во многих местах, проверяя, достаточно ли зла в Атына накачано. Кивая лягушечьими головами, посоветовались и, видимо, нашли, что не зря потрудились огненные валы и хитрые гады. Закинув мальчика на берег острова, забулькали-заговорили хором:
– Сделали немерзнущим его. Сделали неплачущим его. Легкое дыхание обрел. Получил хвост стужи и огня. Все незримое увидит он. Все неслышное услышит он. Станет чуять носом, точно зверь. Станет плотью ощущать, как дух. 
– Будет ли в намерениях тверд, не шатнется ли в делах своих?  – спросила старуха.
– То не наша горькая печаль,  – равнодушно ответила одна из девок. Другие уже исчезли в волнах.
Мать духов повернулась на пятках и… взорвалась пестрыми брызгами! Ударяясь о землю, крупные белые, черные и красные капли превращались в крохотных косматых старух.
Старушонки тонко захихикали, показывая друг на друга пальцами. Высунув из воротов трехдольные груди, заполоскали ими по ветру, заметались по берегу и защебетали:

– Кости, мозг в себя вбирайте!
– Шкура, мясом наполняйся!
– Потроха, в живот влезайте!
– Тело, кровью наливайся!

Как только Атын стал на вид прежним, к гомонящим старушкам подвалила черная тучка. Веселая компания дружно запрыгнула в нее и, не прощаясь, взлетела.
Лось-человек поднял мальчика и повернул его лицом к востоку:
– Сгинул ты и вновь родился. Первый круг твой завершился. Все, иди, забудь, что было! 
– Кто я?.. – успел крикнуть Атын.
– Черной воли сила!  – донесся до него рев пряморогого зверя.
Кругом, сколько хватало глаз, бежали крапленные льдинами волны. Берег был пустынен. На острове высились лишь скала да сухая сосна с шаманскими гнездами. Трещина в небе сгладилась. Переменчивые ветра разбрасывали по взлохмаченным небесным кромкам мерцающие угли разбитых туч.
Таинственный свет разлился в голове Атына. Тело ощущало приятные приливы бодрости, незнакомую силу и забытый покой. Уловив краем глаза, как на вершину скалы приземлился шмель, а ухом – его жужжание, мальчик понял, что зрение и слух его стали намного острее.
Все кончилось, идти было некуда. Атын лег на песок и решил вздремнуть в новой надежде на то, что проснется дома.

* * *

– Он умирает! Помоги же ему, он умирает! – кричала сквозь вой ветров матушка Лахса.
– Выживет, – не очень уверенно утешала, похоже, Эмчита. Скрипнула дверь, подал голос Манихай, но ветра завопили громче и заглушили звуки внешнего мира.
Погодя кто-то проорал:
– Эй, проснись!
Атын проснулся. Не Дьоллох ли приехал? Да конечно, он! Кто, как не брат, может нагло орать над ухом? Надо не забыть сон ему рассказать!
Не открывая глаз, Атын засмеялся. Приготовился вскочить и бросить подушку брату в лицо, но не успел. Бесцеремонный Дьоллох схватил под мышки, потряс, на ноги поставил.
…Атын уперся носом в пропахшую железом грудь рослого мужчины. Поднял голову и не сумел подавить крика: острым двойным ножом подрагивал над ним огромный железный клюв.
– Что, как резаный бычок, ты орешь-то, дурачок?  – досадливо проклекотал мужчина и оттолкнул от себя насмерть перепуганного мальчишку.
Атын снова сомкнул веки.
– А ведь резаный и есть – чтоб удобней было есть,  – напомнил другой гортанный голос. – Резаный, искрошенный, заново испрошенный… 
– Может, вовсе он – не тот?  – усомнился железоклювый. – Нас боится и орет. Не кузнец, а существо! 
– Не болтай, бери его. Хоть на вид пуглив и мал, кто б еще сюда попал? 
Как щенка, за шкирку схватил Атына железоклювый. Подтянул к себе, и они взлетели… Если у мужчины есть клюв, почему бы не быть крыльям?
Колючий ветер бил в ноздри, ноги болтались в воздухе. Мальчик больше всего боялся, что его нечаянно уронят. Но сильные руки держали крепко. Вскоре в холодном ветре начали струиться волны теплого течения. Воздух сделался теплее, потом жарче и, наконец стало горячо и дымно. Приближался навязчивый стук, будто кто-то непрерывно колотил железо об железо. Что бы с ним ни делали, Атын решил не открывать глаз, пока не кончится сон.
Летающий мужчина опустился мягко. Ноги мальчика встали на твердую почву, под подошвами сапог скрипнул крупнозернистый песок. Железоклювый взял за руку и повел на холмистую возвышенность, навстречу бьющим по голове звукам.
– Не запнись, здесь порог высокий, – громко предупредил из распахнутой двери хрипловатый голос, и что-то вновь равномерно застучало. Пахнуло железной гарью.
– И об меня, смотри, не споткнись, слеподырый, – сказал еще кто-то с угрюмым смешком.
Стук оборвался. Но лучше бы он длился дальше! В настороженной тишине душного, провонявшего окалиной дома раздался адский грохот. Атын съежился, присел и, прижав к ушам ладони, зажмурился еще сильнее.
– Это он?  – прогромыхало, кажется, с потолка.
Страшный голос сопровождали звон и лязг. Поднялась пыль.
– Вестимо, он,  – удостоверил железоклювый. – Просто спутал явь и сон. 
Под чьими-то неимоверно грузными шагами затрясся пол. Мальчика обхватили и вознесли гигантские заскорузлые ладони. Что-то острое больно впилось ему в подмышку. Кажется, засохшая заусеница на великанском пальце… Руки и ноги Атына задергались сами собой. От порыва мощного дыхания волосы встали дыбом.
– Что трясешься, стрекоза?  – прогремело со всех сторон. – Не дрожи, открой глаза! 
Перед мальчиком возникли шесть поставленных боком белых лодок. В середку каждой были вделаны начищенные до ярчайшего блеска железные мисы с круглыми черными донцами. Лодки моргнули… это были неимоверной величины глазищи! Они принадлежали трем лицам и внимательно осматривали пленника. Атын тут же обмяк в руке великана.
– Впрямь мои ужасны лики или парень трус великий?  – смущенно прогудел тот.
Мальчик не услышал. Его опять настиг спасительный обморок, чтобы не дать бесповоротно сойти с ума, пусть это даже и сон.
Прошло время беспамятства, и Атына спросили:
– Что тебе для счастья нужно? 
– Бубен мой и колотушка!  – неожиданно для себя выпалил он, все так же не поднимая век. Тогда его крепко связали. Тыча в тело чем-то тонким и острым, как шило, пересчитали кости и суставы.
– Мелкий хрящ я удалил,  – заявил, судя по голосу, железоклювый. – Лишним он в мизинце был. 
– Что тебе впредь нужно будет?  – ущипнули мальчика.
– Колотушка… да… и бубен… 
– Распахните шире окна, подсчитайте мышц волокна,  – грохотнул гигант.
Атына могли и не связывать. После страшного иссечения на волшебном острове удаление хряща и нескольких мышечных волоконец показались мальчику сущим пустяком.
– Бубетушка! Колобуба!  – перебил Атын что-то сказанное железоклювым.
– Накалите, но не грубо,  – громоподобно распорядился великан.
Клацнув, клещи клюва захватили маленького шамана, как ковочную заготовку, и сунули в огонь. Плоть разогрелась, затрещала и заискрилась, делаясь мягче и гибче.
Задали какой-то вопрос. Атын пролепетал что-то вовсе невразумительное. Славно потрудились на шаманском острове злые духи. Стало понятно: в костях мальчишки остались полости с хитростями.
Люди с птичьими головами свалили докрасна каленое тело на пласт наковальни. Поворачивая со спины на живот, с живота на спину, принялись обжимать, плющить, вытягивать быстрыми ударами молота. Обрабатывали до тех пор, пока в костях не оплавились таинства дьявольского лукавства и бесовских каверз.
Из глаз Атына выдавилась окалина слез. Его взяли щипцами и бросили в воду. Тело громко зашипело, охлаждаясь. Еще какое-то черное ведовство улетучилось с горячим паром. Мальчика зазнобило.
– Бу… бу… бу…
– Чего бубнишь, говори по-человечьи!  – крикнул один из людей-ковалей.
– Бубен мой – наковальня, колотушка моя – молот, – выдохнул Атын.
– Превратилась в песок и уголья твоя черная воля-неволя!  – воскликнул великан в полный голос.
Громоподобные звуки произвели пылевую круговерть. Что-то ухнуло, упало, покатилось по полу и разбилось с жалобным звоном. Мастер пророкотал почти ласково:
– Нет в тебе больше дури, юнец. Отвори же глаза наконец… 

* * *

Ростом Кудай был выше самых высоких юрт Элен. Могучий торс его могли бы охватить, взявшись за руки, четыре человека. В кожу мастера въелась железная копоть. Золотые и серебряные капли посверкивали на длинном переднике из сыромятной кожи. Ниже пояса туловище переходило в лошадиное тело гнедой масти, хвост был заплетен в толстенную косу. Щеголевато блестели ярко начищенные, подбитые железом копыта. С затылка, похожего на трехбугорчатый взгорок, свисала густая грива. Челку, чтобы не падала на лоб, перетягивал мягкий ремень. Невероятная голова наблюдала за работой кузнецов и подмастерьев тремя парами глаз. Три разных лица, как огромные нахохленные птенцы, плотно сидели на мощной шее.
Каждое лицо обладало своим нравом, умом и даже отдельными обязанностями. Беда, если мастер надолго оборачивался к кому-нибудь левым боком! Ничего доброго не сулила с этой стороны кривая-косая злобная рожа. Всем своим видом она говорила: можете притворяться сколько угодно, я знаю о вас самое неприятное! Настроения левого лица быстро менялись от насмешливого к желчному, от досадливого к гневному. Правое лицо, чье чистое высокое чело слегка возвышалось над двумя другими, нравилось всем. Глаза его были добры, а речь мудра. Оно относилось к работникам строго, но справедливо и старалось не обращать внимания на дурные вопли левого лица, что редко ему удавалось. Среднее ничем особенным не отличалось от обыкновенного человеческого. Разве что было излишне восторженным. Прислушиваясь к мнениям с обеих сторон, оно склонялось то к правому, то к левому.
Скоро Атын стал различать в грохоте и гуле, какое из лиц говорит, но никак не мог понять, кто же из этих лиц настоящий Кудай. Каждое полагало Кудаем себя. После мальчику растолковали, что все три и есть сам божественный мастер. Правда, Кудай иногда бунтовал: три лица так надоедали бесконечными спорами, что хозяин расправлялся с ними без всякой жалости. Самые болючие тумаки доставались тому, кто выступал больше всех. Под глазами левого почти не сходили багровые синяки.
Однако было то, в чем лица неизменно соглашались. Противоречивый, неровный в расположениях духа Кудай страстно любил свое ремесло.
Владения мастера располагались на границе миров. До первотворенья тут обитало сплошное круглое ничто. Потом тучи, затвердев, образовали землю, а земля создала воздух. Через какое-то никому не известное время земля и тучи незаметно менялись местами, перетекая из формы в форму, как плавленое железо. Да и любое здешнее вещество могло, если в этом имелась необходимость, изменять форму, плотность и цвет.
Справа в небе светило незаходящее солнце, слева – немеркнущая луна. Но сияние их, не способное пробить сумеречного дыма и пара, было слабым и расплывчатым. Между днем и ночью стремительно носилась взад-вперед безрыбная Река Мертвецов. В ее теплом правом течении плыли на Орто прибывающие души, а ледяное левое течение влекло души ушедших в запределье за Мерзлым морем.
Крутой дугой выгибался над супротивными волнами разноцветный мост. Изо дня в день рудознатцы добывали для креплений моста руду из воздушных железистых жил и сполоховые самоцветы для радужных порошков. Из года в год наново отливались и гнулись переливчатые дуги.
Три толстых медных обода обтягивали дырявый холм проржавленной кузни, снаружи и изнутри усыпанной гарью и пылью. С одной стороны в холме стояла глиняная печь, с другой возвышалась гора ржавчины и окалины. В ней маялись по пояс вбитые кузнецы, не сумевшие выдержать на земле испытания джогуром. Лишь бесконечная работа спасала их от невыносимой тоски. Первый раздувал мехи, второй бил молотом, третий подколачивал, четвертый подпиливал, пятый высветлял… Кузнецы ковали цветы мастерства и помогали божественному хозяину наливать небесным огнем новые джогуры.
Один, искушенный грехом алчности, с горечью признался Атыну:
– Постигнув страшную участь, опомнился я. Проклял свой дар и себя, да было поздно. Трижды пытался вызвать Ёлю – веревка рвалась, вода выталкивала, и гасло пламя. Не смог трехликому противостоять.
По грязному лицу второго покатились слезы, когда он прошептал:
– Зависть толкнула меня к преступлению… Беги зависти, не то будешь, половинчатый, торчать тут со мною рядом!
И третий поймал за лодыжку:
– А особо гордыни бойся. Не требуй большего от богов, чем дано. Не гонись за горнею высотой…
– Ко мне подойди! Меня послушай! – умоляли кузнецы, хватая Атына за ноги.
– Будет вам мальчонке врать. Разгалделись, песья рать!  – прикрикнул крылатый дух клещей. Его стройное человечье тело увенчивала птичья голова. Заправленные за кожаный ободок гладкие волосы отливали медной прозеленью.
Клювы у восьми духов кузнечных инструментов были разные. У этого как клещи, у другого напоминали напилок, у третьего клювище вовсе расширялся лопатой. Птицеголовые присматривали за кузнецами, избывающими земные страсти. А еще летали за рудой и качали мехи.
Кудай ковал джогуры… О, это было великое таинство! Божественный мастер сам насыпал древесный уголь, сам вынимал накаленные заготовки из горна, сам бил-вытягивал звучным бойком звездочки-капли. Будто вкопанный, стоял у наковальни, только великанские руки мелькали да слышался медно-рдяный звон. И еще ярче пылало никогда не затухающее горнило, еще сильнее раздувались, нагоняя жар в сопло, никогда не опадающие мехи.
Правое лицо заботилось:
– В этот дар добавьте, кузнецы, из рассвета огненной пыльцы… 
Руки Кудая хлопотали уже над другим джогуром, и Среднее лицо восторгалось:
– Ах, какая в даре глубина, глянь-ка, так и светится до дна! 
– Окись пахнет зельем чересчур,  – морщило нос Левое. – Видно, это знахаря джогур… 
Нежно и бережно управлялся великан со светлячками джогуров.
Однажды в капле пота, упавшей с одного из носов Кудая, чуть не захлебнулся джогур будущего прорицателя. Мастер всполошился и едва не наделал воплем пыльную бурю.
– Что ты ходишь вперевалку, как медведь?  – прогромыхала, срывая зло на Атыне, Левая рожа. – Мог бы мне от пота ли́ца утереть! 
Правое заступилось:
– Если лошадь есть – то закажи седло, если лодка есть – то выстругай весло… 
– Если время к наставленью подошло – покажи, что значат труд и ремесло!  – радостно завершило Среднее лицо.
И началось обучение. Атын быстро перенимал науку накаливать и размягчать железо. Вскоре оно стало податливо слипаться под его молотом при солнечном сварном жаре, разбрасывающем веселые искры. Мальчика научили вытягивать, сгибать и расплющивать горячие железные куски. Теперь он, следя за узорами прожилок, легко повторял след, чтобы живые волокна не давали усадки и не припухали в проковке.
Много премудростей ремесла изведал и опробовал Атын, прежде чем божественный мастер провозгласил Правым лицом:
– Две судьбы в тебе схлестнулись вперекрест. Дважды сгинул ты – и дважды ты воскрес. 
– В третий раз твоя шаманская руда передаст тебя Жабыну навсегда,  – ухмыльнулось Левое, за что-то невзлюбившее Атына. Хотело еще что-то добавить, но получило по скуле кулачищем Кудая и заткнулось.
– Пусть в руках твоих земной бушует сок, а в душе небесный вырастет цветок!  – пожелало Среднее, и глаза его заслезились от умиления.
– Посвящен ты, и теперь кузнечный Круг постигать начнешь у времени из рук,  – предупредило Правое.
– Скажи, что за стук слышу я иногда за спиной? – спросил Атын о том, что давно его беспокоило.
– Это древних предков молоты-сердца извещают, что признали кузнеца,  – объяснило Правое.
Среднее подхватило:
– Остеречь хотят, подсказкой в душу пасть, что железо ржа грызет, а сердце – страсть. 
Атын опустил глаза:
– Если мое сердце не выдержит твоих искушений страстями, я вернусь сюда, как мастера-кузнецы, вбитые в гору?
– Непременно!  – отчеканило Левое лицо, и в злющих глазах его отразилось пламя горна.
– Искушений? А каких?  – смутилось Среднее.
Правое вздохнуло:
– Люди думают – я искушаю их… Но ведь я – ваятель, а не бес, мой огонь в горниле чист, как жар небес! Я лишь мастер и дары всегда ковал,  – Правое лицо покосилось на Левое, – кто бы там чего дурного ни болтал! 
Среднее пояснило:
– Доброй волей кузнецы сюда идут. 
– Почему?!
Кудай пожал плечом.
– Мнят, что заново их здесь перекуют… Только зря: что съела ржавая вода, перековке не дается никогда. Все, что сделать я для грешников сумел – это груды разгрести позорных дел. Но и мне сей воз окалины и ржи подчистую в целом веке не изжить! Я спасаю злополучных кузнецов тем, что вечность отвечать за них готов, и держу лишь потому, что до сих пор их джогуры тихо бьются мне в укор. А иначе душ печальный караван прямиком бы в топи двинулся Джайан! 
Правое лицо посуровело и загромыхало, будто не слова говорило, а с размаху пускало под гору валуны и груды камней:
– Я сердит и зол на то, что все подряд по привычке человечьей норовят на других свалить постыдную вину! В оправдание пороков, что ко дну их несут, как в половодье с дерном куст, ищут ревностно трехликого искус! 
– Я – другой, и часто в том винят меня, что не бог, не человек, не демон я! Непонятное, чудное существо,  – всхлипнуло Среднее.
– Мое имя означает «божество»!  – заспорило Левое лицо.
– Но бываю, словно демон, я жесток, и не вправе думать о себе, что – бог,  – мрачно возразило Правое и сжало губы.
– Твердой истины нет в облике моем. Видно, кто-то я меж другом и врагом,  – горько проговорило Среднее. – Просто – кто-то… Тем не менее… За что? 
– Искуситель я!  – захохотало, смачно сплюнув на пол, Левое. – И как докажешь то, что соблазны не гуляют по судьбе, если сам не носишь ты Джайан в себе! 
Лица заговорили, перебивая друг друга:
– Было прежде у меня одно лицо… 
– Сколько знал я нечестивых подлецов! 
– Сколько мог бы я историй рассказать, как, пав низко, люди не спешат вставать! 
– …что чудовищной измены, гнусной лжи язвы гложут сокрушительнее ржи! 
– …что в злодействах с незапамятной поры люди склонны обвинять мои дары! 
– …суть великую, любовь мою и труд… Рукотворную мечту из звезд и руд! 
– Раз, не выдержав, схватил я молот свой, к наковальне прислонился головой, и ударил… 
– Расколол не до конца… 
– Так и вышло три сомнительных лица! 
– Я удар нанес по левой стороне, потому досталась эта рожа мне!.. 
Громовыми шагами Кудай двинулся к печи. Подняв скрытую за нею кованую укладку, бережно поставил ее на середину кузни. Открылась тяжелая крышка. Атын склонился, но и голову не надо было опускать, без того было видно, что укладка полна мертвых джогуров. Они лежали, маленькие, тусклые, изъетые червоточинами ржави. Жалкие, как птички, подбитые слишком большими стрелами…
– Они были так доверчивы, добры, словно детки, мои славные дары,  – всплакнуло Среднее лицо.
– Вот когда я, дурень старый, намудрил, глупость страшную с собою сотворил,  – прошептало Левое так громко, что в горне загудело пламя.
– Мог быть долгим и возвышенным их путь, но что пролито – уже не почерпнуть,  – печально сказало Правое лицо.
Два других откликнулись эхом:
– Что содрали с мясом – больше не срастишь… 
– Что отбили с кровью – не соединишь… 
– Кто убил их? – тихо спросил Атын.
Кудай сокрушенно покачал тяжелой головой и вздохнул Правым лицом:
– Те, кому я их на счастье подарил.  – Исполинская рука распахнула перед мальчиком широкую дверь: – Но забудь, что здесь тебе наговорил… Что ж, девятый сын в роду своем, прощай! 
Птицеголовые замахали Атыну руками и крыльями:
– Наковальню чаще маслом угощай! 
Вбитые в гору кузнецы зашумели вслед:
– Держись, малыш!
– Чтобы мы тебя тут больше не видели!..

* * *

Атын глубоко вдохнул. Воздух и тут, на холме, не был чист, но все ж посвежее, чем в продымленной кузне. Спохватился: как теперь домой попасть? На радостях, что отпустили, забыл у Кудая спросить.
До ушей донесся далекий взмык. Атына передернуло: неужто снова несется к нему Лось-человек?
…Так и было. Почти. Только не Лось-человек, а наоборот. Вспахивая землю раздвоенными копытами, перед мальчиком весело заплясало предиковинное существо. Длинноногое лосиное тело его покрывала густая, желтовато-охристая шерсть. Испод короткого хвоста светлел, как наконечник стрелы, и по всей спине шла красивая золотистая полоса… А из груди стройно вздымалось вверх смуглое, гибкое человечье тело! Высоко посаженную патлатую голову потрясающего создания украшали резные рога.
– Я пред тобою, ты – передо мной! Ну, вот и свиделись, хозяин мой,  – молвил Человек-лось, дружески кладя мальчику на плечо мускулистую руку.
Атын в оторопи смотрел на склоненное к нему молодое лицо. По бокам его из нечесаных лохм, перехваченных ремешком вокруг головы, торчали большие шерстистые уши. Глаза существа тоже были большие, ярко-коричневые и очень блестящие, нос широкий и продолговатый, крупные губы немного выдавались вперед… Кому-то Человек-лось мог показаться некрасивым, но Атыну он понравился сразу.
– Кто ты?
– Зверь силы чудодейственной твоей.  – Существо приосанилось и, горделиво взмахнув космами, пояснило: – Ты ж не простой коваль, а чародей! 
– Но у меня уже есть… был зверь.
– Да, это мой докучливый двойник,  – понурился Человек-лось. – Обманом он в рассудок твой проник. 
– Значит, у меня два зверя?
– Он – зверь второго. Мальчика того… Ну, брата маленького твоего. 
– Брата? – удивился мальчик. – Какого еще маленького бра… – И сообразил: – Значит, Лось-человек и шаманские духи мучили меня вместо близнеца?!
Кивнув, зверь виновато опустил голову:
– Попал ты вместо брата в передел и пытку иссечения терпел, чтоб дар его твоим на время стал. Помочь я не сумел и птиц послал. Они тебя к Кудаю унесли, перековали там, перетрясли… 
– Вот как! Выходит, это он – шаман, а не я? – В голосе Атына невольно прозвучало сожаление.
Человек-лось бросил укоризненный взор:
– Шаманскую как будто выжгли суть, джогур кузнечный силились вернуть… 
– Оба Посвящения случились не по моей воле, – пробормотал Атын. – Я ничего не знал о своем даре, а о джогуре двойника тем более. Но почему он сам не прошел испытания на острове?
– Ни долю человечью и ни речь без тела нет возможности иссечь. 
– Это все еще сон?
– Сон, может быть,  – пожал плечами волшебный зверь, – а может быть, и явь… Жизнь – круглая, как ты ни переставь! 
– Тут и впрямь не поймешь, где кончается одно и начинается другое, – вздохнул Атын.
Взбрыкнув длинными ногами, Человек-лось нагнулся:
– Поехали, хозяин мой, садись! 
– Куда поедем?
– В солнечную высь!  – засмеялся зверь, и подмигнул: – Неужто к близким и к родной Орто сегодня не торопится никто? 
Атын взобрался к нему на хребет. Река, рощи, лес замелькали перед глазами с быстротой, какую въяве трудно вообразить.
Язык у Человека-лося был хорошо подвешен. Пользуясь, видно, редким случаем всласть поболтать, волшебный зверь говорил без умолку. Отвечал на вопросы, сам спрашивал, поворачивая к мальчику разгоряченное бегом веселое лицо. А потом рассказал сказку о Железорогом лосе и женщине-лосихе – праматери кузнецов.
В стране высокой на заре миров столь резво корни неба вырастали, что почвы пышных девяти слоев вдруг прорвались и бремя опростали. Тогда Творец взял глины и песка, взял дерна малость в дождевую пору и закрепил под небом на века, чтоб дать корням какую-то опору. Девятислойный купол воспарил над кругловатым, как яйцо, замесом. Так Бог случайно Землю сотворил, а корни проросли Великим лесом. Зверьем, людьми, лошадками, скотом ее помалу населил Всевышний, начальным людям передал потом заветный Круг, для блага не излишний. Кормясь охотой, дерево рубя, всем духам люди поклонялись в ноги и чаяли высокими себя, бессмертными, как ласковые боги. 
Рекою Жизни воды потекли, настоянные в росах неба воды, в проворных волнах люльки понесли и на Земле благословляли роды. Где с северного моря на восток рукав речной сворачивал кругами, суровой стражей обходил поток красивый лось с железными рогами. Стерег он реку от седой Зимы и от ее неистового мужа – Быка Мороза, властелина тьмы, тумана, голода и лютой стужи. Быку ваяла грозные рога из глыб морского льда Зима-старуха, но не нашлось на берегах врага, кому бы жаркое вспорол он брюхо. 
Орто благоухала и цвела. Веселые поводья Дэсегея дыханье жизни, света и тепла легко струили в Сюры, души грея. Дарила лесу вечная весна бессрочных трав и ягод вереницу… 
Вот как-то раз красавица одна в тайгу отправилась по голубицу. Как в синем дыме, в ягодах кусты. Чем дальше, тем они крупней и слаще. Не замечая близкой темноты, в дремучей дева очутилась чаще. Назад помчалась, не жалея ног, покуда зорька догорала, к дому, но вскоре поняла, что, как в силок, в урман попала вовсе незнакомый. Уже прокрался сумрак в мир лесной, а все она тропу бесплодно ищет, и тут нашла под старою сосной покинутое кем-то логовище. В случайное укромное жилье скорее набросала веток ворох и только влезла, тотчас же ее как в воду погрузил тревожный морок. 
Всю ночь душа блуждала в страшных снах. А лишь взошла Чолбона в юном блеске, сменил ночную темень новый страх – лес дрогнул в диком грохоте и треске. Как будто великан махал пращой и, безрассудной похваляясь силой, крушил деревья да ревел еще так жутко, что в груди сердечко стыло! Утесы тряс громоподобный звук, и с дробным шумом кедровых орехов сыпун и камни падали вокруг из горсти потревоженного эха. 
Ох, как взглянуть хотелось: он каков – гигант, играючи валящий древа? И вот двух насмерть бьющихся быков сквозь брешь в густых ветвях узрела дева… Неужто морок с явью довелось, вдруг перепутав, поменять местами?! Был зверь один – железорогий лось, второй – пороз с туманными рогами! 
Клубится пар, с дымящихся боков летят лохмотьями наплывы пены, и змеями на шеях у быков переплелись раздувшиеся вены. С гор щебня мчится жалящий ручей, сечет хребтины, шкуры прожигая, но боли от подобных мелочей не чувствуют два бешеных бугая! Дерн до колен пораненных изрыт, кругом валы истоптанных деревьев, взлетает высоко из-под копыт корней и моха смолотое вервье. Неотвратимо настигает смерть мышиный выводок в гнезде разбитом, и, колотясь о каменную твердь, как в бубен, бьют могучие копыта!.. 
За сшибкой взбеленившихся быков следила вся смятенная округа. Рой молний высекался из рогов, когда они дубасили друг друга. За лосем верх – Великий лес поет песнь щебета и шелеста герою. Одолевает бык – пурга метет, тайгу заносит снежною горою! 
В миг судьбоносный лосю удалось приблизить долгой битвы завершенье, пырнул железными рогами лось бок бычий в непредвиденном движенье! Взор помутневший вскинув на врага, взревел бычина в зыбком развороте, шатнулся… и огромные рога в грудь лося устремились на излете!.. 
Гул прокатился в ярусах небес, рябины рыжей гроздья застучали, и ветром затрубил Великий лес песнь яростную скорби и печали. Над местом боя взвился черный смерч, в нем жутких бесов показались рожи. Один держал рыдающую речь, и все другие причитали тоже. Потом, большую растянувши сеть, с ячей роняя скользкий ил и тину, втянули в смоляную круговерть свою подраненную в бок скотину… Страшенные какие, ой да ой! В боязни девица закрыла очи да так и обмерла, покуда вой не отдалился в воздухе и почве. 
К полудню лес издал прощальный стон. Жизнь продолжалась вечная, простая… Тут дева – к лосю, глядь – а дышит он, обломок ледяной в груди растаял! К убежищу, к приветливой сосне она едва приволокла зверюгу… И словно в странном, небывалом сне жизнь побежала новая по Кругу. 
К заботе попривык суровый лось. Шло время по житейскому излому, и крепко сердце девы прижилось к бесхитростному бытию лесному. А дальше исподволь случилась в ней без ведома и спроса перемена: ногами стали руки по длине, сравнялись все четыре постепенно. Как будто некий превращал злодей ее в лосиху, следуя примете, не зря бытующую у людей: «С кем ты живешь – обличье явит в свете». Под сенью красноталовых кустов бродя по озерцам под птичьи песни, вечерними бутонами цветов она со зверем лакомилась вместе. Ночами в скалах с девою Луной водила хороводы бесконечно, носилась вслед за стайкой озорной дневных мгновений – мотыльков беспечных… 
Когда лосиха, теша тонкий нюх, губами к шее друга прикасалась и в ноздри бил солоноватый дух, она себе счастливою казалась. Но в миг явленья праздничной весны на три печальных дня, три очень длинных, переносились вдруг лесные сны в стихию человечьей половины. Вновь превращалась в девицу тогда лосиха, над Рекою Жизни стоя. Печалилась, что вдаль несет вода неумолимо время золотое, и горевала о своей судьбе, которую сгубила злая дрема, с уныньем вспоминая о себе – о той, ушедшей некогда из дома. И виделось ей прежнее бытье, очаг горячий, ныне бесполезный… А где слезинки падали ее, там становился дерн рудой железной. 
Однажды, сидя у реки, она с тоской разглядывала отраженье. Измаяла невнятная вина ее от нового преображенья. Тут девицу охотник усмотрел, коня оставил и, дивясь немало, в кустах подкрался ближе, да задел предательскую ветку краснотала. Красавица слетела с места вмиг и понеслась, скача легко и длинно. Едва беглянку резвую настиг изрядно запыхавшийся мужчина. А развернув, глаза не в силах был охотник отвести, завороженный. Такую бы не сразу он забыл… Такую мог бы он позвать и в жены! В аймаках девиц было, как сенца, в округе знал он все девичьи лица, но не встречал пригожее лица, очей нежнее в колдовских ресницах… Другие не нужны ему вовек, а лишь она одна! Спросил негромко: «Ты дух таежный или человек?!» – и на колени пал пред незнакомкой. 
Насилу девица произнесла: «Я – человек, – от леса отрекаясь. Двумя словами в жертву принесла все, чем жила досель, дрожа и каясь…» 
Вначале робко сторонилась всех пугливая красавица дикарка. Язык ее был скуден, странен смех, у очага ей было слишком жарко. Но после притерпелась, обжилась, зверей добытых молча свежевала. Через охотничью, рыбачью снасть, держась запрета, не переступала. Когда же, напрягая чуткий нюх, губами к шее мужа прикасалась и в ноздри бил солоноватый дух, она себе счастливою казалась… Однако новой солнечной весной опять вернулось к ней обличье зверя. Что делать – взял супруг оброт двойной и все глядел, глазам своим не веря. Потом жену он крепко привязал в жилье к столбу у левой половины и на коне немедля ускакал в лес на три дня, три длинных, очень длинных… 
О, как лосиха плакала тогда, на привязи суровой смирно стоя! Печалилась, что вдаль несут года неумолимо время золотое, и горевала о своей судьбе, погубленной коварным звероловом, с уныньем вспоминая о себе – той, что жила в родном лесу сосновом. И виделось ей прежнее бытье мгновеньем мотылька – так ярко, близко… А где слезинки падали ее, пол трескался, как глиняная миска. 
У молодых родился вскоре сын. Был светлоликим мальчик и пригожим, но вякнул лишь слепой старик один, что это к счастью – быть на мать похожим. Не запретишь в аймаке злых вестей, досужих пересудов о ребенке: все знали, что покрыты до локтей лосиным мехом малыша ручонки! 
Охотник крепко невзлюбил дитя. Все думал, что, когда пускался в лес он, так женка тут же, подолом вертя, к своим таежным поспешала бесам. А впрочем, оборотень и она. Ей не зазорно выродка тетешкать… Постылая, отвратная жена, Дилги жестокосердного насмешка! 
Муж в гневных думах начисто забыл, что лес покинуть сам ее заставил, что красоту в ней дикую любил и высоко простую душу ставил. 
Вот минул год, и в первый день весны жену охотник привязал обротом, оставил рядом чадушко жены да и уехал молча на охоту. На третий день он лося крупный след на берегу знакомом заприметил, и самого сквозь тальника просвет увидел, где когда-то деву встретил… И понял, что наткнулся на врага. Но чьим бы дивный зверь твореньем ни был, над ним железные росли рога, распахнутые, как ладони, в небо! 
Охотник в страхе очи затворил. Хотел бежать вначале он отсюда из всех своих и лошадиных сил и никогда не знать про это чудо, да ярость в голову вломилась вдруг… Нет, крепкая рука не содрогнется и точный лук – надежный, верный друг, не посрамит себя, не промахнется! 
Запели опереньем девять стрел, и девять жал, невыносимо жгучих, в грудь лося впились, там найдя предел, который обозначил меткий лучник. 
Был зверь как будто просто утомлен, лишь на кусты взгляд бросил в укоризне. В груди горел огонь и лился он багровым соком жизни в Реку Жизни. В ней смешивали волны жар и стынь, творилось непонятное с рекою, и таяла в зеницах зверя синь под бездной бесконечного покоя… А что охотник? Он стоял как столп: к реке плелась, весенним сном ведома, лосиха, волоча на шее столб – подпору левой половины дома! 
Эх, жаль, уже опустошен колчан! Насмешливым развесистым букетом в одной мишени девять стрел торчат и на ветру колышутся при этом… И словно бы невидимой стрелой толкнулось в сердце лютое прозренье: так вот кому уродец пригульной обязан на Орто своим рожденьем! 
Туманом красным застило глаза, распухли в кровь искусанные губы, в пути мешались ерник и лоза, конь спотыкался в понуканье грубом. Стремглав ли, медленно ли ехал так, в уме охотника не застревало, но показался наконец аймак… А где же юрта? Рухнула, упала!.. Удерживал с восточной стороны столб левый кучу балок и подбоев. Оторванный безумным сном жены, повлек он все жилище за собою! Добро, нажитое большим трудом, руинами покрыто и позором, и никогда уже веселый дом хозяина не встретит теплым взором! 
Как нынче обездоленному быть? За чьим столом теперь моститься с краю, куда бедняге голову склонить? Вон, чай, не зря топор вколочен в сваю… 
Из-за развалин тут предстал малец. Был горд ребенок – он шагал впервые. Но оттолкнул его ногой отец, на ручки сына глядя меховые. Внезапно дикая, шальная мысль рассудку замутненному явилась! В руке топор поднялся дважды ввысь и лезвие два раза опустилось… 
Человек-лось замолчал, и Атын воскликнул:
– Что охотник сделал?!
– Творца наказ безумец преступил,  – мрачно сказал волшебный зверь. – В чистейших водах вызвал помраченье. Он кровью их невинной осквернил, и поменялось с той поры теченье. Теперь оно плывет вперед-назад. По правой стороне – прозрачной ветке – все так же люльки новые спешат, в них ждут рожденья крохотные детки. По левой ветви вниз бегут ручьем навеки взбаламученные воды. Несут они извилистым бичом уже совсем не люльки, а колоды… 
– Я знаю, теперь эту реку зовут Рекой Мертвецов. Значит, это неверное имя, раз движение реки уходит и возвращается по Кругу… Больше никто не стерег реку после смерти Железорогого лося?
Волшебный зверь качнул головой.
– Никто. И стала жаловать Зима в Орто с Быком Мороза ежегодно. А следом скачет и Ёлю сама с утробой алчной и всегда голодной. Но люди научились помогать сиротам одиноким, старым, вдовым, чтоб вместе бедам противостоять, бескормице, морозу и хворобам… Так вот, хороший паренек один сиротство мыкал по дворам в аймаке. То у одних живет приемный сын, то у других… 
– Разве сказка еще не кончилась?
– Поднадоела-таки? 
– Нет еще, – сказал Атын, и Человек-лось засмеялся.
– Ну, слушай дальше. Парень не хотел кому-то стать пожизненною ношей. Он с детства рук по локоть не имел, а нрав хороший – все ж не труд хороший… Калеке добрый плотник смастерил из дерева мудреные держалки. Поручья эти прочно прикрепил к культям его беспомощным и жалким. Но научился бойкий паренек орудовать держалками так ходко, что даже сети в речке ставить мог и с одновесельной справлялся лодкой. 
Вот как-то раз, когда рыбачил он, с полудня ветер налетел могучий. В мгновенье ока подхватился чёлн и вынесся в объятья водной кручи. А та давай нещадно вверх и вниз, как с гор, швырять туда-сюда лодчонку. То на носу ее парнишка вис, то прыгал за кормой почти вдогонку. Взаправду чудо, что спастись сумел в волнах, похуже волчьих стай свирепых. Челнок некрепкий тоже уцелел, не разнесло его бросками в щепы. 
Исчез, умчался ветер-озорник. Послушными, как стадо, волны стали. Но огляделся паренек и сник – закинуло его в лихие дали. Здесь сонный берег дрему навевал, за тонкой дымкой прятал он округу, и двигались среди высоких скал реки теченья вперерез друг другу. И где теперь искать аймак родной? 
Вдруг слышит парень голос чей-то нежный. Его бы принял он за звук лесной, за шепоток волны на побережье, но голос, вспархивая мотыльком, назвал по имени – о, как печально, тихо! И ни одной живой души кругом, лишь промелькнула в рощице лосиха. 
Почудилось, примнилось… Отчего ж так больно сердцу и тревожит память смятенная, волнующая дрожь сквозь весны и ветра, и злую заметь? Он в нетерпенье ждал. И вот опять зовет тот голос – ласковый, прекрасный, как будто начал в голове звучать вполне уже отчетливо и ясно. 
Парнишке показалась странной речь. Велел собрать камней в лодчонку голос. Затем сказал, что нужно пересечь одно теченье, – дальше ни на волос. И там, где трутся, замедляя путь, волна живая с мертвою волною, культи он должен слева окунуть, а после справа окатить водою. 
Чудно, да, верно, голосу видней. Чуть поразмыслил парень и охотно в чёлн буроватых натаскал камней, на берегу валявшихся бессчетно. Боялся, что бортами загрести немало может лодочка водицы, и как ее, груженую, вести… Но лодку будто уносили птицы! 
Легко на стрежень вышел паренек, на порубежье тонкое, где волны – со светлым рядом темный табунок – бегут туда-обратно, пеной полны. Вначале, все держалки отвязав, с опаской парень слева локти свесил, и тотчас опечалились глаза – мир стал мгновенно безотраден, тесен. Тяжелая, тягучая вода плеснулась из самой, казалось, глуби. Чернее смоли, холоднее льда к культям студеные прильнули губы, и пальцы в беспросветной тьме свело… Какие – в мыслях промелькнуло – пальцы?! Омыть он локти хочет, где светло, а не пускают ледяные жальца. Насилу отступил липучий плен, вернув назад, в сомнениях и муке, взамен привычного – культей взамен – красивые, но неживые руки! 
Скорей к прозрачной, солнечной воде – там лучезарны волны и в ненастье. Вода живая выручит в беде, даст мертвой паре рук движенья счастье! Волна с волной, хрустальная, сошлась, вода взбурлила пеной белоснежной, и струй сияющих сквозная вязь прошила каждый палец током нежным. Горячей крови ринулись ручьи в спокойно шевельнувшиеся руки. Жизнь подхватила их в круги свои, бегущие безделья и докуки! 
Проделав за день этот путь большой, поднялся парень в росте, вызрел нравом. Вернулся с обновленною душой, с руками новыми, в теченье правом. Сгрузил на берег бурый железняк… Прошло немного времени по Кругу, и стал гордиться пареньком аймак – первейшим кузнецом на всю округу! 
Волшебным зверем мастера был я, – гордо сказал Человек-лось. – Вознаградил его Кудай подарком. В кузнечном выселке все коваля-друзья трудились так, что небу было жарко! Оружие ковали и доспех и отливали звонкие хомусы, шаманам нержавеющий успех давали обереги от искуса. Мой мастер дважды с Круга уходил и дважды вновь отметился явленьем. Ему я верой-правдою служил… 
– Он может родиться и в третий раз? – взволнованно спросил Атын.
Глаза волшебного зверя блеснули торжеством и задором:
– Он снова здесь! 
Помедлив, Человек-лось ухмыльнулся:
– Ну что, с перерожденьем? 
– Ты хочешь сказать, что я – это он?!
Зверь коротко хохотнул:
– Хочу сказать, что он – всего лишь ты! 
Они стояли на горе. Внизу простиралась широкая Элен.
– Вон твой аймак. Там ждут, когда вернешься, владеющий джогуром красоты! Иди, иди.  – Он легонько подтолкнул мальчика в спину. – Сейчас уже проснешься… 

Домм седьмого вечера. Порча

Призванные Илинэ ботуры забрались на утес и спустили Атына из орлиного гнезда. Он был в беспамятстве, тело билось в лихорадке. Охваченная ужасом Лахса, забыв поблагодарить воинов, с бестолковыми воплями засуетилась вокруг. То кидалась растирать ледяные ноги воспитанника, то сваливала на него кучу одеял и снова их сбрасывала. Манихай носился за женой следом, роняя из рук подхваченные на бегу нужные вещи и опрокидывая другие. В шуме и суматохе Илинэ умудрилась вскипятить воду. Придя в себя, Лахса укутала ноги мальчика горячими ровдужными лоскутами, крепко растерла безжизненные руки медвежьим жиром с муравьиной кислотой. Манихай без уговоров побежал за Эмчитой.
Наконец лицо Атына покрылось потом и горячечными пятнами. Лахса разжала ножом его стиснутые зубы, влила воду в иссушенный рот. Отирая мальчику шею мягким кусочком замши, нашла заполненный чем-то твердым кошель на шнурке и замерла… Двойник! Не он ли, этот костистый злыдень, накликал нынче беду? Уселась так, чтобы не увидела Илинэ, развязала шнурок и спрятала кошель за пазухой.
Манихай привел Эмчиту. Берё в дом не зашел, присел у порога. В юрте старуха шумно вдохнула воздух:
– Пахнет сильной болезнью.
Обошла столб, словно видела его, обогнула лавку. Ощупав Атына, подняла встревоженное лицо:
– Грудное воспаление. Сильно промерз.
Лахса заломила руки:
– Как же – в такую жару! Неужели на скале продуло ветрами? Что теперь будет?
– Подождем… Илинэ, сходи-ка к Хозяйкам, попроси у них хорошей лепной глины, – распорядилась знахарка. – Принюхалась и повернулась к Лахсе: – Медвежий жир с муравьиной кислотой? Правильно, чтобы отогреть. А теперь не нужно, отмой. Кислота с потом кожу разъедают. Возьми у меня в корзине сушеный зверобой, завари побольше. Папоротник там еще. Эти травы жар помогут снизить. Одеяла одного довольно, остальные убери.
Потрогала мокрые лоскуты на ногах мальчика:
– И ровдугу тоже.
По лицу Атына побежали тени, щеки вспыхнули. Белки закаченных глаз приоткрылись, и мальчик завертелся вьюном, залился смехом, будто в щекотке.
– На пир, на пир зовем! – вскрикнул хрипло.
Тело выгнуло дугой и подбросило кверху. Голова так сильно ударилась о бревно стены, что на темени вспухла шишка. Атын забился в судорогах.
– Лови, где мышцы твердеют, – велела Эмчита Лахсе. – Щипай, растирай крепче! Не бойся, не вырвется, я крепко держу… Манихай, распрями ему ноги. Осторожнее, суставы не повреди.
Эмчита прикладывала к икрам и пяткам мальчика вбирающую жар глину. Лахса вливала в него охлажденные отвары. Становилось чуть легче, но скоро тело снова начинало изворачиваться, кататься по постели, норовя соскользнуть на пол. Атын стонал и плакал, не приходя в сознание. Его било и выкручивало всю ночь, и всю ночь никто не сомкнул глаз.
Под утро Манихая отправили за Отосутом и Нивани.
– Шаман, говорят, до осени останется у жрецов, – сказала Эмчита. – Пусть бы сделал Атыну кровопускание.
Больной затих, но тело его как-то странно закаменело и уменьшилось, словно усохло. В неуловимый судорожный миг все жилы и мышцы мертво поджались. Лахса проткнула кусок бересты двумя швейными иглами – так, чтобы острые концы выступили на полногтя. Эмчита прикладывала игольчатую бересту к телу Атына и укалывала, убирала и снова колола, вызывая боль и чувствительность в занемевшей плоти.
Явились Отосут с шаманом. В другое бы время Лахса вдосталь насмотрелась на диковинный наряд Нивани, а тут было не до того. Чародей немедленно вынул из сумы маленький топорик с узким лезвием, деревянные щипчики и коровий рог, продырявленный наподобие трубки.
Знахарка уловила лихорадочное мельтешение хозяйки, заверила тихо:
– Рука у шамана мягкая. Я знаю его работу, вместе воинов лечили недавно. Ну, когда отравились они… Надо выпустить мальчику застоялую кровь, пока совсем не свернулась от горячки.
Нивани окурил свою жутковатую снасть и голову Атына дымком шалфея, чуткими пальцами нащупал лобную вену и защемил щипчиками. Приставив лезвие топорика там, где прихваченная вена затрепетала, прикинул точку удара… Шаман впрямь действовал невозмутимо и привычно. У измученной Лахсы хоть эту занозу отвело от сердца. Не заметила, как тюкнул по обушку топорика ножом и пробил верхнюю стенку вены. Отосут помог перевернуть больного на живот, придержал его свесившуюся с лежанки голову. Нивани закрыл кровоточащую ранку широким концом рога и втянул воздух ртом через узкое отверстие. Медленно поползла-потекла в подставленный туесок багровая кровь, слишком густая и темная, чтобы называться соком жизни.
– Закопайте туесок на задворках, – сказал Нивани, присыпая ранку пеплом. – Жидкости давайте побольше. Жар силен, а пота мало, обезвожена плоть.
– Белой полыни заварите, – добавил Отосут. – Если судороги опять начнутся, поможет. Влейте, сколько примет нутро. Шалфея не забудьте бросить в огонь – юрту очистить.
Лахса безостановочно кивала головой. Шаман и жрец внушали ей нечто между благоговением и страхом.
Тело Атына похолодело, покрылось гусиной кожей и заколотилось в ознобе. Мальчик дышал прерывисто, с хрипом и свистом, грудь то вздымалась, то опадала кузнечными мехами, зубы стучали, как маленькие молоты. Через некоторое время стук прекратился и больной резко вытянулся. Веки его сомкнулись. Рыдая, Лахса затрясла Эмчиту:
– Он умирает! Помоги же ему, он умирает!
– Выживет, – возразила старуха. Голос ее был не очень уверенным.
– Матушка, Атын ведь не умрет? – заплакала Илинэ. – Прости, прости, что я не отговорила его лезть на скалу!
Лахса рухнула в изножье постели. Знахарка похлопала женщину по плечу:
– Не каркай, как бы нечисть не услыхала. Крепись, матушка.
Днем Атын возгорелся, разметал одеяла и неожиданно закричал громко и ясно:
– Бубен и колотушка! Колотушка и бубен!
Тело подскочило, и кости с суставами затрещали, словно кто-то взялся их пересчитать.
– Бу-бу-бу, бу-бу-бу, – забубнил мальчик. Эмчита притиснула его к постели, поражаясь силе вновь охватившего жара. Опять пошли в ход отвары, растирание, глина к подошвам…
Лахса уже не плакала. У нее кончились слезы.
Бубен и колотушка. Не простой бред мучил Атына. Лахсе удалось подслушать разговор Эмчиты с шаманом.
– Мальчик переживает внешнюю болезнь, – шепнул Нивани знахарке перед уходом.
Старухино лицо вытянулось в удивлении:
– Значит, его мучает джогур?!
Нивани кивнул:
– Духи терзают. Только им известно, какую адскую боль паренек терпит внутри.
…А что – разве Лахсе неведомо было об Атыновом джогуре? Она ли не знала о рисовальном волшебстве рук его, меченных солнцем! Знать бы еще тайные тропы, ведущие к духам-мучителям, сама б к ним пришла взамен сына: «Нате, насыщайтесь мною, а его больше не троньте!»
Но почему бубен, а не наковальня? Почему колотушка, а не молот?..
Нет, не за себя болеет Атын. Чуяло сердце Лахсы – мальчик терзается чужим, навлеченным недугом. Порча, не иначе. Женщина уверилась: это близнец, проклятый дух-двойник наслал порчу на ее дитя…
Манихай беспрекословно доил коров и помогал в домашних делах. К вечеру третьего дня вконец уморился, прилег распрямить ноющую спину и захрапел. Знахарка задремала, притулившись в ногах Атына. Илинэ уснула, продолжая горько вздыхать во сне. Лишь тогда Лахса улучила время выбежать за ограду к зароду и едва нашла кошель, засунутый впопыхах в сено.
Подошел Берё, принюхался с подозрением. Лахса отвела руку с кошелем:
– Кого чуешь, четырехглазый? Отойди, не покажу. – Никакие силы теперь не заставили бы ее развязать мешочек.
– Сейчас поесть тебе вынесу, – отвлекла собаку. Ступая по юрте на цыпочках, налила в миску оставшийся от ужина суп. – На, ешь. Не гонись за мной.
Сломя голову понеслась по темени в близкую елань. Ни лопаты, ни ножа не взяла, беспамятная. О тюктюйе и вовсе не подумала. Постояла в замешательстве на приступе к леску – черно, страшно! Где-то в лесу каркнула ворона: «Каг-р, кар-ра, кар-р!» Чего не спится вещунье? Лахса поежилась. Может, завтра посветлу удастся отлучиться? Ох, нет, вдруг Атыну станет хуже! Теперь она была твердо убеждена: двойник навлек на него порчу. Не живое, но и не мертвое существо, злой дух, пригретый на доверчивой груди. Задумал отомстить за собственное небытие, сговорился с шаманской нечистью…
В верхушке высокой ели взвизгнул ветер. Приметливое дерево, о двух кронах, выступающих из одного ствола. Лахса обычно останавливалась отдохнуть под ним, когда ходила по ягоды. Тут и решила схоронить братца Атына.
Земля была мягкой и с кротостью поддалась торопливым рукам, но не один ноготь сломала женщина, подкапывая глубокую нору под корнями. Затолкала в нее кошель:
– Прости, задержала тебя на Орто, малыш. Не обижайся, прошу, не держи на нас зла. Когда смогу, буду носить угощение, свежим маслом, суоратом кормить стану…
Заровняла землю и стремглав кинулась обратно. Добравшись до дома, рухнула на завалинку. Ждала, когда отдышится сердце, а думы все не давали покоя, все мучили-теребили измаянную душу. Сытый Берё благодарно потерся о колено. Лахса села, почесала пса за ухом, отгоняя от себя странное желание лечь на землю. Поколебавшись, плюнула и отбросила стыд – не видит никто! – и растянулась ничком у коновязей, раскинув руки.
Берё ткнулся влажным носом в шею, понял, что женщина хочет побыть одна. Люди – странные звери. Когда Берё бывает плохо, он не может сидеть один, ему нужна хозяйка. Эмчита в юрте, а эта разлеглась тут, хотя могла лечь в ее ногах. Прижалась бы скулой к твердой, как булыжник, пятке хозяйки, дала б уняться душе.
Пес вздохнул. Он бы зашел в дом, несмотря на то что там пахнет болезнью. Примостился б где-нибудь сбоку, лишь бы видеть Эмчиту. Но она не звала. Берё отошел и лег у порога.
Лахса крепко вдохнула запах земли. Пахло молоком, по́том, квашеной рыбой и медной ржавчиной. Лахса вспомнила: так пахла она сама, когда рожала. Вот, значит, какой у земли запах. Как у рожающей женщины. Земля носит в недрах своих вечное бремя – корни трав и деревьев, зачатки гор, истоки рек и тоже страдает от хворей детей, от их несчастий. Бедная! И не отдохнуть никогда. Непреходящая тягота, беспрерывные роды, бесконечное явление в свет уязвимых живых созданий и страх за них… Так и у женщин – непрестанно, из колена в колено. А шаги злых духов вкрадчивы. Бесы жаждут тешиться горячей человеческой болью, греют в ней студеные руки с порчей в каждом когте.
Вслушиваясь в почвенные токи и нежные движения в таинственных лонах, Лахса гладила землю и неумело молилась. Не заметила, как уснула.
В ночи земля вспотела, покрылась тончайшей росной моросью. Лицо женщины овеял предутренний ветерок. Она вскочила, ошеломленно огляделась в предутренних сумерках. Отряхнув с одежды налипшие травинки, передернулась от холодка… И сердце зашлось – Атын! Без памяти бросилась к двери, аж Берё напугала. Пес отскочил и коротко взлаял.
Невозможно было поверить – мальчик спокойно спал. Ни жара, ни лихорадки, лоб сух и прохладен.
Лахса без сил свалилась на колени рядом с лежанкой. Бездумно уставилась на сиреневое в полумраке, безмятежное лицо всхрапывающего Манихая. Посапывала носом дочь, тонко посвистывала ноздрями Эмчита. Красные огоньки трепетали в очаге над угольями. Дух-хозяин огня, пламенея серебристо-рыжей бородой, дремал на пепельной шкуре. В юрте, погруженной в сон, едва слышно шептались мелкие духи. За оконной каменной водой в восходящих светцах смутно белел новый день. В голове Лахсы было легко и пусто.
Убедившись, что недуг побежден, Эмчита ушла с рассветом. Сказала, чтобы мальчик не грузил ослабший желудок. Велела наперво дать чашку карасевой ухи с молоком, а вечером нежирного бульона.
Белый квадрат солнечного света лег напротив окна. Манихай резво соскочил с постели, позабыв о спинной ломоте, – Атын позвал. Илинэ проснулась и неверяще уставилась на брата. Только Лахса знала, что сын давно пробудился и о чем-то размышляет. Она его не беспокоила. Подоив коров, буднично возилась у стола.
Манихай присел в изголовье, взял руку Атына в свою. Вид у мальчишки был – краше в колоду кладут. Под глазами темнели коричневые круги, страшная бледность разлилась поверх смуглоты, губы обметала сухотка. Но горячка прошла, а главное – вернулось сознание.
– Сколько месяцев прошло, как я болею?
– Всего три дня, – сказал Манихай и подумал, что эти три дня вымотали всех не меньше, чем месяц.
– Кто вызволил меня из подвала?
Манихай удивился:
– Из какого подвала? Воины вытащили тебя из орлиного гнезда на утесе. Угораздило же туда залезть! Хорошо хоть, птиц не было. Говорят, воительница Модун заставила плясать твоего приятеля под запасом зимних дров. А багалык пригрозил Болоту, что не станет с его Посвящением торопиться.
Атын молча переварил сообщение. Чуть погодя спросил:
– Помнишь, ты сказывал, как люди толковали о деде Торуласе: «Трижды сгинет и трижды воскреснет»?
И снова удивился Манихай:
– Не помню. Может, послышалось?
– Может, – Атын отвел глаза.
– Это бред тебя донимает. Ты много бредил в беспамятстве.
– Болтал о колотушке какой-то и бубне, – засмеялась Илинэ, заплетая косу. – Приедет Дьоллох, будет что рассказать.
Теперь можно смеяться. Брат пережил смерть.
Память медленно возвращала Атыну то, что случилось до сна. Счастьем было остаться в живых. Не сломал руки-ноги, не сверзился со скалы наземь. Орлы не прилетели, ворона не выклевала глаз. Двойник помог, не иначе. Направил упасть в гнездо, подбитое пухом… В гнезде, кажется, что-то блестело? Да, небольшое, с горсть. Сжать в руке – только этого усилия и хватило, прежде чем отключиться… Находка была неправдоподобной! Видно, пригрезилась.
Заслышав горячий молочный дух, мальчик с трудом сел. Голова кружилась, в глазах рябило. Ужасная слабость поселилась в теле. Но голодный желудок, не знавший пищи три дня, ныл и требовал: «Хочу есть, хочу есть, есть, есть!» Никогда в жизни не пил Атын такой вкусной ухи, разбавленной молоком. Прихлебывал помаленьку, и с горла спадала сухость.
– Пока хватит. – Лахса забрала чашку.
– Матушка, – шепнул Атын, ухватив ее за рукав, и заставил пригнуться. – Держал ли я что-нибудь в руке, когда воины принесли меня из подва… гнезда?
– Нет, ничего в ней не было.
– А где мой кошель?
– К-кошель? – запнулась она и отвела взгляд от его измученных глаз. – Закопала я твоего братца, сынок… Как ему и положено.
– Где?
– Надо ли о том знать? Лучше забыть о несущем порчу!
– Это не он.
– Нет, – отрезала, не дослушав, Лахса, – не пытай, не скажу.

Домм восьмого вечера. Дитя земное

Когда Айана родилась, на землю с неба упала яркая звездочка, нечаянно шлепнулась ей на лоб и погасла. Так рассказывала матушка. В середке лба появилась темная родинка – ожог от звезды-непоседы. Вот почему Айана не могла долго усидеть на одном месте в любой мороз и жару. Пятки горели, призывая к бегу, голова дымилась от множества вопросов. Хотелось узнать много-много всего, стать мудрой, как Хозяйки Круга, чьим человеческим знаниям нет берегов.
Священное глиняное ремесло самое древнее и ближе всего к духам предков, поэтому почтенные старухи правят воинское Посвящение и договариваются с Бай-Байанаем о доброй охоте. Хозяйки ничего не боятся. Их воздушные души могут без вреда для себя проходить даже мимо столбовой горы с девятикратным несчастьем – вотчины страшных Йор.
Все это ужасно занятно, а Айана очень любопытная. В ней, по словам матушки, сидит шустрый востроглазый зверек, которому до всего есть дело. Он заставляет лазить по деревьям, забираться в большие дупла и маленькие пещерки.
Углядев старую лисью нору, этот зверек радостно запищал: «Давай посмотрим, что там!» Пришлось сунуться вглубь. Ход был не особенно длинный и скоро закруглился. Айана понюхала воздух, пахнущий псиной и тленом. Глаза привыкли к темноте и увидели мелкие косточки, кучку свалявшейся шерстки и перышки. Наверное, матушка-лиса приносила лисятам птах.
Девочка выползла из норы, отряхнула платье и с досадой осмотрела его: опять выпачкалась. Ну никак не удается прийти домой в чистой одежде. Что за зверек в ней неугомонный! Матушка будет недовольна… А-а, пускай! Что теперь-то терять. Айана идет к Хозяйкам, а там она замарается еще больше. Ей нравится возиться с глиной – первовеществом земли.
Хозяйки обжигают необыкновенные горшки. Все, что кипит и варится в них, – целебно. Глина бывает разной, а горшечницы знают ту, в которой живет материнская суть. В этой скудели много солнца, влаги и ветра. Лишь Хозяйкам доверяет Алахчина лепить из своей сокровенной плоти.
Желтую огнеупорную глину они достают осенью из сырого лона земли и толкут в лиственничных ступах. Весной разводят суоратом и добавляют порошок, тертый из битых черепков. Долго-долго крутится в ладонях ытык, взбивая все вместе, как сливки. Вязкие слои превращаются в блестящие, плотные и гладкие круги. Прирученная скудель уже не липнет к пальцам, а ластится к ним, не клеясь, гнется гибко и мягко.
Никому нельзя смотреть, как работают Хозяйки. Не то глянет сумрачно человек с темной мыслью и начнут изделия трескаться. А Айане старухи разрешают бегать рядом сколько угодно, показывают, как сотворяется горшок. Матушка тоже умеет лепить, иногда глину помесить дает, но дома все это не так интересно. А тут каждый раз выясняется что-нибудь новое.
Если в дозволенные дни творения душа чиста, Хозяйка берет комок скудели, мнет его, катает и плющит, пока не закрутится ровная, податливая труба. Трубу горшечница насаживает на овальный камень. Легкие удары мокрой деревянной лопатки выглаживают бока снаружи, тальниковый обруч помогает вылепить отверстие. От ширины обруча зависит, каким выйдет «рот» посудки. Теперь можно вынуть камень и вылепить донце.
Горшок напоминает большое утиное яйцо с горлышком. А еще – живот невестки, которая носит в себе детку. Айана спросила у Хозяек: почему горшок, яйцо и живот беременной женщины так похожи? Третья Хозяйка ответила, что все это можно назвать одним словом «чаша».
Узоры на вид незатейные, но со всякими приговорами и оберегами. По ним люди узнают, кто горшок лепил. Три тонких венчика по кругу обозначают три мира. У Второй валики рубчатые, у Третьей – с косыми нарезками, как волосяной шнурок. Она нарочно отращивает для этого длинные ногти. Есть и подсобные палочки с серебряными бляшками на концах. Снизу выгравированы кружочки, треугольники-урасы, крестики, узлы-туомтуу и другие рисунки. Все эти знаки тоже с секретным оберегающим смыслом.
Подсушенный у печи горшок кладут в берестяную кадку с сенным гнездышком и укрывают мягкой шкуркой. Там он, подобно яйцу, сохнет и твердеет три дня. Щелкнешь по круглому боку доспевшего изделия – раздаются звонцы. Стало быть, духи-предки благосклонны к тому, кто его заказал. А если звук глухой – знать, сердятся на что-то.
На пламенных углях горшок сидит и дышит, покуда не станет пунцовым. Для пущей прочности и глянца его несколько раз поливают горячим суоратом с озерной щелочью и вновь калят, пока глиняная плоть вдосталь не нальется огненной силой. Поставишь новорожденный горшок ближе к окну и диву даешься, любуясь солнцем, просвечивающим в боках.
Во дворе Хозяек, волнуясь, прохаживался молодой дядька из кузнечного аймака. Рассеянно спросил новостей, но не дослушал ответа, повернулся к открывшейся двери. Вышла Вторая с горшком в руках.
– Ну как?! – воскликнул гость.
– Без шероховатостей, – торжественно возгласила она. – Справный мальчик.
– Ох, слава Творцу, – с облегчением вздохнул мужчина и вытер лицо рукавом.
Айана поняла: у дядьки в семье появилось дитя. По тому, какой получается первая посуда нового человека, почтенные старухи определяют его будущее. Беда, если горшок расколется или треснет в очаге. А тут все хорошо. Без шероховатостей. Значит, ребеночек будет здоров.
Дома дядька перевернет посудку вверх дном, поставит рядом с люлькой сына, и духи-пожиратели детей не посмеют к нему приблизиться. Нет для чертей приметы хуже, чем перевернутая чаша. Нечистые боятся, что люди подкараулят их, поймают и заключат внутрь. Потом целую вечность бесись в заточении и жди, пока кто-нибудь не отыщет горшок в земле или воде. А посчастливится, так еще улестить попробуй нашедшего, чтобы выпустил.
Вторая Хозяйка пригласила Айану пообедать с ними. Третья, выйдя куда-то, скоро вернулась, но в каком виде! Волосы торчком, на лице темные разводы, будто седмицу не умывалась, руки в земле!
– Что с тобой? – испугалась Айана.
– Ничего, – пожала плечами старуха.
– Почему ты такая грязная?
– Ты же ходишь грязная, и никто не удивляется, – зевнула Третья. – А мне что – нельзя?
Опустив голову, Айана вышла из-за стола. Опять ее, как маленькую, проучили. Они с Третьей вымылись, почистили платья, привели в порядок волосы. Лишь тогда снова молча сели за стол и молча же начали есть.
Девочка знала: на самом деле Хозяйки сейчас болтают вовсю. Для разговора им не нужно трудить рты. Старухи думали, что Айана не слышит их перекрестных мыслей. А она давно научилась открывать створки темени и прекрасно все слышала.
Разговоры Хозяек были большей частью скучными и непонятными. Но в этот раз девочка насторожилась: старухи говорили о ней. «Капелька» – так они называли Айану в своих мысленных беседах.
«Капелька уже вошла в возраст Шагающей любознательности и прошла первое Посвящение, – сказала Третья. – Как мы просили, Эдэринка поила ее во время болезни только водой. Тело девочки три дня лежало в беспамятстве. В последнюю ночь она бредила».
«Значит, ее души познакомились с другими мирами! – обрадовалась Вторая, и забеспокоилась: – Капелька светла, она многого ждет и много обещает, но джогур еще так неустойчив! Сможет ли она пройти Посвящение Кёс через три весны, в возрасте Спорящего сознания? Не нарушим ли мы закона Круга, посвятив в святая святых дитя, которое едва ступило в постижение миров и носит в себе сотни сложных вопросов? Без того все идет не по правилам. Нас осталось двое вместо обязательных трех. В Хозяйки собираемся посвятить девочку, в лоне которой скоро начнет кровиться сок рода, открывающий врата миров!»
«А не пора ли нам перестать опасаться отворенных врат? Мы несправедливы к другим мирам. В них тоже живут те, кому нужна помощь, а они, в свой черед, могли бы в чем-то помочь нам. Ты считаешь правильным, что женщина становится Хозяйкой Круга, когда и женщиной-то быть перестает?»
«Так велели предки. Ключ рода, падающий каждый месяц…»
Третья перебила:
«Это веление тех, кто не ведает ключа! Кто видит в нем лишь стыд, опасность и нечистоту! Что понимают в нашем исконном земном ремесле горшечниц мужчины – носители драчливого и заносчивого духа? В деле, где нужны глубинные и постоянные сила и храбрость, а не воинственные порывы, любезные одному только Илбису? Ведь даже хозяйство мужчин, что ниже пояса, хвастливо торчит наружу, крича об их поверхностном смысле!»
Вторая закаменела лицом:
«Прости, если обижу, но тебе ли, женщине, которая не имела сына… знала троих мужей и ни одного доброго среди них… судить о настоящих мужчинах? Лучше бы нам не касаться извечно глупого спора, кто на Земле главнее».
Уголки рта Третьей угрюмо опустились.
«Может, посвятить Капельку в возрасте Впередсмотрящей мечты? – примирительно проронила Вторая. – Самые подходящие весны, когда у человека сильно желание согревать других… Ведь до зрелости девочки мы с тобой просто не доживем».
Айана не выдержала и сказала вслух:
– А моя бабушка Главная жила очень долго. Она ушла по Кругу, когда сама захотела!
Обе почтенные старухи уставились на нее и громко спросили:
– Откуда ты знаешь?
– Матушка говорила.
– Но почему ты вдруг вспомнила бабушку? – вкрадчиво поинтересовалась Третья.
– Потому что посмотрела на эту круглую посуду, – схватив обеими руками мису с остатками вкуснейшего супа, Айана мигом облизала ее, – и вдруг подумала о вечном Круге. Мне бы, конечно, хотелось поскорее встретиться с бабушкой, ведь она ушла до моего рождения, но вряд ли это случится. Уж я-то умереть никогда не захочу!
Старухи многозначительно переглянулись, забыв сделать девочке замечание за ужасное поведение за столом. Айана на это и надеялась.
– А если я все-таки когда-нибудь умру, – добавила она, – то вернусь обратно. Недаром же мое имя означает Путь. Тот, кто идет долго, непременно возвращается.
Пользуясь новым замешательством Хозяек, Айана облизала мису из-под сливок.
Так вот что называется Посвящением!
Странный, короткий и яркий недуг девочка пережила после праздника Новой весны. Вначале все кости страшно ломило и выкручивало. В горле вздулся душный крик, но рот не открывался, и веки были крепко затворены. Айану будто замкнуло внутри себя, как пойманного в горшок и безнадежно беснующегося в темноте чертенка. Она плакала, дрыгала ногами, изо всех сил била кулаками о стену, но все это мысленно. Снаружи тело не повиновалось даже кашлю, который скопился в горле.
Вечер и утро, и еще утро и вечер… Девочке чудилось, что она умерла. Слышалось, как матушка отдает братьям вполне обыденные приказы принести то, сделать это, и душу царапала обида. Время от времени отец поил Айану водой, но легчало ненадолго.
Целебная дрема пришла в первую ночь полнолуния. Девочка уснула не глубоко. Ее воздушная душа словно раздвоилась, и то отдалялась от неподвижного тела, то снова стригла у лица сквозистыми стрекозьими крылышками. Чуть позже лопатки странно вспухли и защекотались. Почесаться Айана не могла – руки лежали по бокам совершенно безучастно.
Вскоре в спине засвербело так, будто муравьи забегали под кожей, намереваясь воздвигнуть в оцепенелой плоти свои хлопотливые урасы. Безумный зуд и бессильная ярость доводили до пунцового жара. Еще немного, и Айана треснула бы, как перекаленный горшок! Но тут вздутая буграми кожа на лопатках впрямь лопнула с бабахнувшим звуком. Показалось, что кто-то наступил на связку рыбных пузырей… и вдруг из прорех выпростались крылья! Они медленно расправились, приподнимая тело над постелью, – большие, белые, с черными отметинами на маховых перьях.
Не успевая удивляться, Айана прокружилась под потолком, глянула на усталую матушку, спящую на отцовской груди, и тихо вылетела в открытую дверь.
Прохладный ветер тугой струей сдул со лба налипшие пряди, огладил уставшие без движения плечи. Айана покачалась в свежих приливах, ощущая звонкую дрожь каждой косточки и ток сердца, распираемого упоением и восторгом. Тело очистилось от кашля и хрипа, стало невесомым и начало излучать млечный свет.
Распахнув объятия, небо притянуло к себе летающую девочку. Паря над своим аймаком, Айана окунулась в очески дыма вечерних костров, чихнула и взлетела к звездам, как белокрылый журавль стерх.
Она никогда не видела Землю сверху. Это было красиво, весело и немножко печально. Залитый лунным сиянием лес напоминал залатанную одежду бедняка. Мрачно темнели клоки ельников, на взгорьях выделялись рыжевато-зеленые лоскуты соснового бора, пестрыми подолами махрились по краям аласов березовые рощи. Бурые, серые, охристые утесы дыбились над долиной выше леса, резко очерчивая по небесному закраю ломаную линию. Над ними возносился вечно поучающий кого-то Каменный Палец. Из глубинного жерла Большой Реки выкатывалась вороненое серебро волн. К противоположному берегу бежала лунная дорожка – ни дать ни взять присыпанная речным песком тропа приглашает пробежаться до Эрги-Эн.
Померещилось, что в кроне Матери Листвени поблескивают мелкие зеленые огоньки. Айана приблизилась к великому дереву и увидела в его куще густой рой светлячков. Спустилась ниже и ахнула: ветви лиственницы были усеяны крохотными светящимися человечками! Малютки махали ей прозрачными крылышками и ручками тонкими, как былинки. Это были Эреке-джереке, духи трав и цветов.
– Какие нынче радостные новости!  – зашумела Матерь Листвень мягкой игольчатой листвой. – Давно ждала тебя, моя Хозяюшка, и на крылах джогура прилетела ты! 
– Значит, джогур подарил мне крылья?
– До сей поры пускали корни крылышки, с джогуром вместе зрея в теле маленьком… 
– Я не знала, что у меня есть джогур!
– Так знай, Хозяйка,  – ветви говорящего дерева встряхнулись в улыбке. – Ты вернулась сызнова. 
– Я не Хозяйка. Я – Айана!
Лиственница торжественно качнулась:
– Да, имя твое значит «Путь во времени». Твой жребий – возвращаться в бесконечности и помогать земле в ее усилиях исполнить в мире Божье повеление. 
Айана собралась сесть на верхнюю ветвь и уже почти сложила крылья, но внезапно поняла, что вот-вот проснется.
– Хозяйка-девочка, пути счастливого!  – закричали, стремительно отдаляясь, серебристые игрушечные голоса.
Очнувшись, Айана испытала такой бурный восторг, что едва не взорвалась. Все в ней ликовало, качалось, плыло мелкими воздушными волнами и полыхало веселым огнем. Немедленно захотелось поделиться кипучей радостью со всеми. Радость пела в горле, плясала на кончике языка, ее было так много, что хватило бы на десять человек!
Но матушка откуда-то знала о полете и строго-настрого наказала никому о нем не говорить… Только Хозяйкам. А потом заставила выпить горькое снадобье. Огневая радость сразу присмирела, сузилась и потухла.

* * *

После заявления Айаны о ждущем ее пути Хозяйки еще о чем-то болтали без умолку, если так можно сказать о мысленном разговоре. Девочка нетерпеливо вертелась за столом и все не могла вклиниться в перестрелку их неслышимых слов.
– Я летала! – выпалила Айана, когда почтенные старухи, наконец, заткнули свои болтливые головы. – Я теперь всегда буду летать?
Она умышленно не добавила «во сне».
Проницательная Вторая изрекла:
– Только в грезах. Человек – дитя земное и, к сожалению, летать не может.
– А я буду, – заупрямилась Айана. – Зачем мне тогда крылья джогура?
– Крылья джогура? – переспросила Третья.
– Да, большие, белые. Я же была стерхом на Посвящении, – объяснила девочка.
«Странно», – подумали почтенные старухи, но ничего не сказали. Айана с некоторым разочарованием отметила, что они почти перестали удивляться.
– Пойдем, Айана, – Вторая бросила в корзину круглую деревянную лопатку, – проведаем землю Элен.
– Плохо ей нынче без воды, – вздохнула Третья. – Дождливые тучи далеко умчались, не идут на наш зов. Так хотя бы посочувствуем землице, смягчим ее ожидание.
Хозяйки вызнали о летнем бездождии еще в Месяце рождения, в дни солнечно-лунного стояния, когда тень от растущей во дворе рябины сравнялась с высотой ее кроны. В этот раз тень, отброшенная деревцем от солнца, была намного длиннее, чем от луны, и предсказывала жестокую засуху. Не зря ковш Сандала лег на празднике Новой весны чашею набок.
Суховеи надолго закрывали солнце многослойным рваньем облаков, нагнетая пыльные бури. Долгая жара вызвала сухие туманы, а они напустили на аласы сизую мглу. Ночью обескровленная трава напрасно открывалась порами в надежде на росы. По утрам солнце еле просвечивало сквозь седую дымку, как давно не чищенная медная миса. Лишь к полудню пелена рассеивалась, поднимаясь к заскорузлым небесным ярусам пепельными клоками, и огнедышащее светило опоясывало землю вервием раскаленных лучей. Людей Элен грызла тревога: травы гибли, скоту грозила зимняя бескормица.
Совершая круг по долине, Хозяйки вначале отправились к Большой Реке. Айана бежала по лугам, закрыв ладонями уши, и все равно слышала слабые стоны трав и цветов. Их пожухшие от жары, стиснутые в кулачки листья еле шевелились в дрожащем мареве. Девочка вдруг вспомнила, что в прошлом году луга были наполнены душистым воздухом и пестры от обилия цветов, как дорогое шелковое полотно, которое нельгезиды в этом году привезли в Эрги-Эн. Подошвы торбазов размягчались от клейкого сока растений, будто только что вымятые… А нынче пестрела только ночь. Яркие лучи звезд легко протыкали знойную дымку.
Почтенные старухи с тревогой поглядывали на мреющее небо и едва поспевали за резвой Айаной. На супесях сосновых увалов виднелись мшистые брусничные островки, поддымленные ягелем, белым изголуба. Хозяйки привычно подмечали, какое дерево упадет в следующий бурелом. Придирчиво осматривали тела сосен, с которых люди весной брали заболонь. Смолистые слезы, залившие ободранные места, успели ороговеть и схватиться новой нежной корой.
Поверх волн Большой Реки разливалась серебряная кровь солнца. Камни на берегу были горячими, как плавленое железо. Раскаленный добела песок жег ноги сквозь обувь, аж глаза на лоб лезли. Не в силах терпеть, Айана побежала к воде. А у Хозяек пятки, видно, непробиваемые. Порыскав вдоль воды, старухи нашли в гальке мелкотравчатый бугорок и послали друг другу быстрые стрелы мыслей. Потом зачем-то принялись рыться в красном суглинке деревянными лопатками. Хозяйки никогда не пользуются железными мотыжками, чтобы не ранить земную плоть.
В обратном подходе к долине Айана заметила, что почва здесь под обесцвеченным слоем темно-серого цвета, и травы везде растут разные. Южные откосы сухих пригорков оплешивели и покрылись болезненным загаром со струпьями солонца. Понизу стлался вялый пырей – коровья отрада. Ослабевшие стебли растений из последних силенок удерживали скупую влагу. В аласах поднимались изморенные хвосты мятлика, любимый сусликами горошек, курчавые головки выцветшего чернобыльника и белой полыни. Из ее мучнистых семян люди варят горьковатую кашу на заправке-таре, особенно вкусную зимой, как напоминание о лете…
За ерником у болот топорщилась наливная болотная трава, высокомерная в своей победной зелени. Смачно чмокала под ногами топкая грязь, от тяжких испарений разило тухлой рыбой. «А бедным цветочкам воды недостает. Почему так несправедливо?» – печально думала Айана, бродя в сырых поймах и собирая с Хозяйками в кучи искромсанный плавник, годный для кормления очагов.
Трепещущую тишь, разлитую в знойной долине, прошивали отчаянные крики о помощи. Звуки были тоньше паучьих нитей. Айана отдирала с нижних веток елей нанесенные весенним разливом мочалки высохших водорослей и помогала Хозяйкам подвязывать расколотую в развилке двуствольную пихту. Деревья благодарили низкими, густо пахнущими хвоей голосами.
Вторая Хозяйка отправила мысленно:
«Капелька слышит».
«Вижу», – ответила Третья.
Они вздрогнули, когда Айана, рассматривая жука-древоточца на гладкой коре спасенной пихты, спросила:
– Я уберу его?
– Он не один. Пихта сама справится.
– Как она достанет жуков ветками?
– Дерево может позвать на помощь. Ты ведь догадалась, что у растений есть собственный язык? Они умеют общаться запахами. Душистая молвь понятна всем насекомым, многим животным и птицам, а ночью говорящие запахи еще и светятся, как лучи. Вот мы уйдем, дерево пожалуется воздуху леса, и на летучий зов прилетит птица, стучащая носом. Короеды и личинки, которые для деревьев все равно что для людей злые духи, – его пища.
Айане трудно было поверить:
– Выходит, растения разумны?
Третья возмущенно приподняла брови домиком:
– А ты думала, они безмозглы и бесчувственны?
Вторая мягко сказала:
– Растения ощущают много из того, что чувствует человек. Они и живут как люди – рождаются, напитываются земными соками, дают жизнь семенам-детям. Пытаются оберечься от своих бесов, стареют и отправляются по Кругу.
– Это люди часто слепы и глухи к земле и живым существам вокруг, – проворчала Третья.
– Не всем дано видеть невидимое и слышать неслышимое, – заступилась Вторая. – Не будь так строга. Главная бы не одобрила.
Обе они внимательно посмотрели на Айану, и Третья опустила глаза.
Девочке давно хотелось задать один вопрос, но все не решалась. А тут, кажется, самое время.
– Зачем нужны Хозяйки Круга?
Старухи в который раз за сегодняшний день загадочно переглянулись.
– Мы помогаем великой праматери Алахчине. Тебе надо знать подробно или ты просто так спросила?
– Подробно, – обрадовалась новым объяснениям Айана.
Вторая начала:
– Аласы, деревья, камни – все сущее, с чем мы, люди, разделяем жизнь на земле, имеет свои души.
– И все это связано поводьями Сюра с небесным Отцом, а незримой пуповиной – с матерью землей, – подхватила Третья. – Но еще в начале создания в людях обнаружилась жажда главенства. Это оказалось хорошо, потому что человек начал больше думать собственным умом и развился лучше. Но и плохо – ведь он, отделяясь от подобных себе, стал терять единство с ними. Человек отошел от земли, полагая себя самостоятельным. А вскоре возомнил о своем величии… Так вот, Хозяйки нужны, чтобы помнить и напоминать: сначала земля, а потом уже люди среди всего сущего.
Вторая вздохнула:
– За короткий срок жизни людям надо достойно пройти человеческий Круг Разума. Кроме того, они пекутся о своих семьях и хозяйствах. Времени радеть о матушке земле им не хватает. Поэтому в меру дозволенных сил служим ей мы, Хозяйки. А основная наша забота – следить за соблюдением Круга священных заповедей, от которых зависит мир и спокойствие на Орто. Этот Круг включает в себя девять законов бытия, которые перетекают из одного в другое.
– Первый закон придерживает гордыню. Человек должен помнить, что он – дитя земное, и что его разум не совершеннее разума других созданий, живущих по своим законам.
– Второй закон не дает брать что-нибудь без спроса из принадлежащего чужим душам. Велит человеку просить дозволения у духа дерева, прежде чем срубить его, у аласа, когда приходит время косить траву. Если поступишь иначе, это будет воровством, а воровство, сама знаешь, мерзкий и всегда наказуемый грех.
– Третий закон – брать по нужде, не более того. Не ранить соседних корешков, выкапывая съедобные, не ломать юную поросль, пробираясь к заманчивым ягодным кустам. Возьмешь даров сверх потребы – осквернишь место грехом алчности.
– Ты, наверное, видела в тайге деревья, вокруг которых много следов, а лишь подойдешь – с ветвей срываются стайки птиц. Мудрые охотники далеко стороною обходят эти священные дерева, чтобы не спугнуть их малых и больших гостей. Даже если это ветвисторогие. Четвертый закон делает человека чутким к другим, не позволяет гневить лес безучастным к нему отношением, порожденным грехом равнодушия.
– Пятый закон упреждает о сроках охоты на птицу и зверя. На первый взгляд этот закон обычен, но заповедь его вовсе не столь проста. У каждого животного свое время любви и рождения деток, покоя и страха. Смена их знакома зверью с сотворения мира, как звенья в цепи бытия. Если человек тайно начнет охотиться, когда не подошло время зверю бояться людей, – к примеру, во время беременности самок, сокрушительный испуг вольется в зародышей через материнскую кровь. Для потомства, которое познало ужас еще в утробе, страх станет главнее всего. К вырождению звериных аймаков ведет человеческая жестокость, к вседозволенности – самого человека. Душа его, теряя добросердечие, незаметно слабнет во всем остальном.
– Человек со слабой душой пресмыкается перед теми, кто превосходит его умом и духом, и ненавидит, пресмыкаясь… Из раболепия растет грех зависти, жгучий, как солонцовая земля на открытой ране. Он заставляет завистников плести заговоры и придумывать каверзы. Поэтому шестой закон наказывает блюсти здоровье душ.
– Седьмой наказывает помогать живым существам, попавшим в беду.
– Как мы сегодня помогли расколотому деревцу? – спросила Айана.
– Да, – улыбнулась Третья. – Помогать искренне, не держа задней мысли, что вот, мол, какой я молодец, без всякой выгоды пособил другому.
– Восьмой, – продолжила Вторая, – гласит: будь честен с другими. Погляди, истинен ли ты в собственной семье. Признайся – не лжешь ли себе самому? Грех неправды рано или поздно возвращается жечь и язвить душу.
– Девятый – закон ытыка. Ты, наверное, обращала внимание: когда взбиваешь скудель, чтобы сделать ее цельной, ытык перемещается кругами. Поднимает глиняные слои снизу вверх, опускает сверху вниз, крутит слева направо и наоборот. Вот так же движутся круги жизни: большое растет из малого, великое – из простого, будущее – из прошлого. Человек обретает равновесие, если не забывает о предках, заботится о старцах и печется о детях.
– Равновесие человека подвигается к цельности в племени. Цельность в племени ведет к совершенству земного бытия. Совершенство земного бытия приближается к гармонии во Вселенной. Гармония во Вселенной вселяет в людей уверенность в жизни. Уверенность в жизни помогает человеку обрести равновесие.
– Это – Круг и, возвращаясь к первой заповеди, человек должен помнить: он – не единственное любимое дитя матушки Алахчины и не выше других ее детей, что живут по своим законам…
Так Хозяйки по очереди объясняли перетекающие из одного в другой законы и думали, что теперь отдохнут от вопросов, но не тут-то было. Девочка забежала вперед:
– Почему человек забывает все, что знал до рождения?
– Потому что каждый раз, замыкая Круг, человек очищается от прошлого груза, – терпеливо ответила Вторая.
– А я не хочу так, я хочу помнить! – заявила Айана.
Третья Хозяйка грустно покачала головой:
– Когда-то я была такой же норовистой, как ты. Пока не поняла, что жизнь человека складывается не из «хочу не хочу», а из «нельзя» и «можно».
– Почему?
– Потому что «хочу» – почти всегда то, чего нельзя, маленькая почемучка! – засмеялась старуха.
– Значит, мне всю жизнь придется тащиться в Кругу, как в плену?
– Ты хочешь быть Хозяйкой?
– Да.
– Так вот, если собрать в кучу все «хочу», которые мне пришлось подавить в себе, чтобы стать Хозяйкой, получится утес выше Каменного Пальца.
– И ты всю жизнь соблюдала одни только запреты?!
Хозяйки улыбнулись, и Третья, забывшись, вслух назвала Айану Капелькой:
– Ах, Ка-апелька, – нараспев сказала она. – Тебе будет легче и легче, когда ты начнешь постигать смысл законов бытия. Труден путь к равновесию, но, лишь обретя его, ты получишь настоящую свободу, о коей не могла и мечтать. Потому что равновесие и есть свобода.
– В этом, знаешь ли, особая мудрость Круга, – примолвила Вторая.
– И легкость, – засмеялась Третья. – Ни с чем не сравнимая легкость!
Айана что-то поняла, а что-то нет, уж больно мудреными показались сегодняшние разговоры. Но решила: если Круг заповедей поможет ей научиться летать наяву, она, так уж и быть, станет следовать ему беспрекословно.

* * *

Над незнакомым аласом в низине носилась ворона. К аласу сбегала старая, заросшая травою тропа. Айана приметила размытую красную линию поперек тропы. Копнув рядом землю лопаткой, Вторая Хозяйка вздохнула створками темени:
«Проклятие в силе. Надо обновить остерегающую черту».
Третья достала из корзины узелок с красной охрой, наново присыпала тропу и тревожно нахмурила брови:
«Обойдем место подальше, девочке незачем знать».
Но в прогале березовой рощи Айана успела заметить следы пепелищ. Они темными пятнами просвечивали в квелой траве аласа сквозь лохмотья призрачной дымки… И вдруг в голове заклубился туман. Что-то черное шевельнулось слева в лесу. Взгляд против желания скользнул за красную черту на тропе, нырнул в кусты и, лавируя между деревьями, врезался в разрушенную временем юрту.
Поросшие мхом развалины вздыбили вверх лапы трухлявых бревен, распростерли их над бугром из лома и дерна. Бугор напоминал раненого зверя, готового прыгнуть. Взгляд девочки снова, противясь воле, устремился внутрь, где под обломком щелястой стены раздвинулся угол с остатками лежанки. Там поверх слоев грязи и мышиного помета, обмотанные пыльными сетями паутины, шевелились тонкие березовые ветки, похожие на пальцы. Или то были пальцы, похожие на ветки?.. В рассохе между ними, как на ладонях, лежал батас в чехле из узорчатой кожи. Длинный нож – боевое полукопье из тех, что воины носят в ножнах, закрепленных слева на поясе к ремешку.
Батас требовал взять его отсюда. Айане живо представилось, как она залезает под хищные матицы-крылья и приближается к притаившимся, растресканным пальцам, лишенным ногтей… От ужаса свело нутро, горькая тошнота подступила к горлу. А батас звал и бесился, сверкал серебряными насечками и кричал в тумане Айаниной головы. Он вопил целую вечность, втиснутую в несколько мгновений, и всю эту вечность девочка боролась с собой. Шаг… Шаг и еще два коротких шажка – так стучало испуганное сердце.
– Можно я пойду туда? – спросила она хриплым шепотом. Ее неудержимо влекло за красную черту.
– Нет, – отрезала Третья Хозяйка. Стрельнула сторожким взором влево и, что-то сообразив, крепко схватила за руку. – В брошенное, а тем более разрушенное жилье запрещено заглядывать.
– Там лежит одна красивая вещь, – пискнула Айана.
В проницательных глазах старух вспыхнула паника.
– Даже если какая-то вещь привлекла здесь твое внимание, нельзя подходить близко, касаться ее и тем более брать с собой, – сердито буркнула Третья.
– В ней может прятаться злой дух, – добавила Вторая.
Как только она это сказала, непослушные ноги Айаны наконец тронулись за Хозяйками. Троица отдалилась от страшного места и отправилась мимо холма за березовой рощей.
Хозяйки далеко обогнули шаманский столб с птицами и, верно, полагали, что на этом опасные земли кончились. Но Айана чуть приотстала и, потянув воздух носом, почуяла новую угрозу.
Лес возле холма встретил угрюмым шелестом. Вздетая в испуге рука наткнулась на огромную подвижную тень и по локоть утопла в полумраке, словно в липучей грязи. Возникая из ниоткуда, эта сумеречная полоса нависала с холма и утекала за Диринг. Знойная марь над нею подрагивала, но была пуста. Предмета, который отбрасывал гигантскую тень, не существовало в вещественном мире Срединной земли, однако воздух вокруг шипел и трещал.
До Айаны донеслось чье-то тяжкое дыхание, и она увидела то, чего не узрел бы обычный человек. В тумане сумеречной полосы плавали икринки Сюров. Несчастные Сюры не были ни живыми, ни мертвыми. Они болтались между жизнью и смертью и жаждали умереть по-настоящему. Какой-то шаман начинил Сюрами стрелу и навострил как самострел. Стрела была орудием черной мести и караулила определенного мужчину. Только убив этого мужчину или кровного его родственника, Сюры могли освободиться от полубытия. И они ждали.

Ни в кого другого не попадет гибельная стрела. Ничье другое волшебство не в силах разрядить колдовской самострел. А лишь случится выстрел, душа черного шамана, поставившего насторожку, вернется на Орто.
Все это промелькнуло в голове Айаны быстрее молнии. Девочка снова мало что поняла, но сообразила: рассказывать Хозяйкам ни о чем не стоит. Чего доброго, больше не возьмут с собой. Они все равно ничего не изменят, да и поверят вряд ли. Хищная тень их не коснулась, сама отлилась вбок, будто бегучая ртуть.
Сухое лежачее дерево, вовлеченное во мглу и похожее на человеческий скелет, с жутким стоном протянуло скрюченную ветвь. Девочка выдернула руку из тягучих сумерек, нагнулась и проскочила под тенью. Лес сразу приветливо зашумел, защебетал птичьими голосами. Побледневшая тень тонко подрагивала позади, отсыхая в воздухе зеленоватой слизью. Словно великан раздавил и размазал ногой громадного кузнечика…
Айана догнала почтенных старух и пошла посередке. Она молчала долго-долго, и Вторая Хозяйка ласково спросила:
– Умаялась?
Девочка подняла пытливые глаза:
– Чем питаются злые духи?
– Бедами и страхами живых существ. – Вторая придержала усталый вздох. – Бесы нарочно подстрекают людей делать дурное. Изобретают для каждого человека особые пути греха, чтобы потом питаться виной, раскаянием и страданиями. Человеческая боль для бесов точно вкусное мясо. Угрызения нечистой совести они глодают, как сладкие косточки, страхи поглощают, будто жирную налимью печень-максу, смакуют печаль, как масло…
– А бывает, что люди живьем попадают в Преисподнюю?
– Говорят, шаманам случается очутиться там или в других мирах, где небезопасно бывать человеку. А порой существа из запредельных краев по ошибке или нарочно залетают на Орто. Вселенная необъятна, никто не способен до конца познать ее тайн.
– Даже вы?
– Даже мы, – улыбнулась Вторая. – Ты же не все говоришь о себе, что-то держишь в тайне. Так и Вселенная.
Впереди показалось священное дерево. Матерь Листвень придвигалась все ближе и ближе. Казалось, не Хозяйки с Айаной шагают к ней, а она идет навстречу. Весело подрагивали нижние ветви, увитые пестрыми жертвенными веревками с колечками, бусами, берестяными игрушками. У девочки дух захватило, так сильно захотелось забраться на самую верхушку, размытую в дрожащей ряби зноя, словно отражение в речной мели.
Лиственницы не любят большую воду, поэтому стоят дальше от рек. Зато за солнечным песчаным увалом, где зеленеет лиственничный колок, с горы бежит ручей с самой чистой и горячей на свете водой, которая не замерзает в мороз. А немного поодаль ярко сверкает окошками юрта почтенных горшечниц.
– Слава тебе, земная пуповина, связующая миры, – сказала Вторая Хозяйка, и старухи согнулись в поклоне.
Айана остановилась, переживая открытие. Пуповина находится в середине… Вот как! Значит, Матерь Листвень – середка земли, и Орто прикреплена к дереву?
– Середка может быть в любом месте, ведь как Круг ни возьми, середины на нем не найдешь, – с досадой отозвалась Третья, до которой донеслись мысли девочки. – Ось сама вольна выбирать себе место в любом мире и времени, но только там, где есть перекрестья живых путей.
Вторая тоже сочла нужным ответить:
– Скорее всего, ты права, Айана, и Орто висит между мирами на Ал-Кудук. То есть на нашей Матери Листвени.
– Как на волоске! – фыркнула Третья.
Вторая не пожелала услышать, продолжила:
– Раньше, Айана, каждая семья по велению Хозяек имела несколько отгонных пастбищ за горами и меньше загрязняла здешние земли. После аймаки разрослись, утяжелили долину. Но люди любили и любят Элен, кого погонишь отсюда?
– Потому-то, сердясь на людскую скученность, боги и не дают пролиться дождю. Даже когда жрецы молят о нем небеса.
Третья не просто так это сказала. Под деревом, размахивая дэйбирем и поглядывая вверх, расхаживал главный жрец Сандал.

Домм девятого вечера. Жаждущие дождя

Воздушная зыбь еще подрагивала над землей, еще дымились столбы дымного света, налитые солнечной пылью, но день уже шествовал к западному небу, где высветились тонкие полосы облаков с ярко-красными околышами. В той стороне давно кружились беркуты.
Они парили над долиной, слушая, как струится и переливается песнь озерного эха. Густой дым рыбацкого костра стлался по водной глади, тщась заглушить журчащие звуки. Звонкий голос весла взлетал к вершинам деревьев и реял над тайгой вместе с орлами.
Рыба выплыла нынче из илистой глубины. Человек со спокойным лицом, сидя в лодке, выбирал карасей из тяжелой сети, один за другим вылавливая утонувшие берестяные поплавки. Мужчина знал, что обилие рыбы во время жары предвещает дождь, и, щурясь, с надеждой всматривался в разрумянившиеся от солнца облака.
А беркуты плавали в небе, как рыбы в воде. Ближний к земле пеший ярус до краев наполнился водою, но орлы не чувствовали небесной тяжести. Вот ласточки и стрижи носились низко, расправив черные рогатки хвостов, и с криком сгоняли подлетков в гнезда.
Орлы видели улыбчивую женщину во дворе с урасой. Женщина стояла у коновязного столба и следила за беспорядочными движениями ветродуя, привязанного к навершию. На лице ее сменялись радость и тревога. Пушистый беличий хвост манил западный ветер и предсказывал дождь, и это была радость. Но роща темнела, а женщина ждала с рыбалки любимого мужа – он задерживался, ждала непослушную дочку, убежавшую куда-то с утра, и это была тревога.
В другом месте зоркие глаза беркутов высмотрели хмурого мальчика. Он сидел на коленях перед приметливой елью с двумя кронами и что-то выкапывал из-под ее корней. Вынув из отрытой норы кошель из-под огнива, мальчик нетерпеливо дернул узелок и достал иссохшую куколку. В костлявых ручках идола ярко сверкнули лучи блескучего гранника. Камень смутно напомнил орлице о чем-то… Мальчик радостно вскрикнул и зашептался с камнем, с надеждой поглядывая в небо.
В горах беркуты заметили высокого старика в белой одежде. На его правой щеке некрасиво дергался косой шрам. Старик с остервенением дергал мох у ручья под деревьями. Надрал целую кучу и заскочил за валун, прикрывающий вход в пещерку под скалой с женским лицом.
Там, за валуном-стражником, на левой стене пещеры летела к выходу крылатая кобылица. Кто-то не пожалел мастерства и красок, когда рисовал ее – была как живая. Старик вроде бы собирался стереть изображение влажным мхом, но встал напротив и застыл. Стоял долго-долго. Орлам надоело ждать, что станет с рисунком.
Видели они и красивую светлоликую девушку со ртом алым, как ягода шиповника на снегу. Рядом с нею шел желтоглазый парень, ведя на поводу чалого коня.
Желтоглазый был другом орлов. Подстрелив зайца, он, бывало, оставлял под утесом с колыбелью-гнездом нежную заячью печень – угощение для орленка. А девушка… Беркуты чуяли: несчастье зрело в ней, еще когда она бегала по лесным тропам зеленой девчонкой. В ее неразвитой полудетской душе, которая все не могла догнать в росте и силе выспевшее тело, таилось зло. Ни о чем покуда не ведая, она несла беду орлам и большие неприятности высокому седому мужчине, в чьей юрте жила. Это был их человеческий родич, и птицы желали ему добра.
Орлы покинули небесные владения, когда удлинились закатные тени и последние лучи высветлили горы и взлобки. Перед тем как вернуться в гнездо и дать отдых усталому слетку, птицы сделали последний круг над долиной и узрели чумазую девочку на верхних ветвях самого высокого дерева. Подложив ладонь под смуглую щечку, она сладко спала…
И вот в огненных маках дотлело небо. В лесу вытянулся и замер каждый лист, оставив на завтра решенье оторваться от матушки-ветки и куда-нибудь улететь от беспощадного дневного зноя. Звенящее безмолвие окутало горы и Элен.

* * *

Между ночью и рассветом прозрачные слои тишины взорвал женский смех. На восьмигранную поляну у Горячего Ручья, держась за руки, скользнули проворные тени. Воздух тотчас загустел от резкого аромата потревоженных трав и взлетевших кверху облачков пыльцы. Резвые босые ноги заплясали неистовый танец у торопливо разведенного костра. Рдяно-золотые сполохи пламени озарили белозубые лица юных девушек и молодых женщин, их яркие глаза, полыхающие мятежным весельем. По ветру, поднятому пляской, летели распущенные косы, подолы тонких платьев бесстыдно взвихрились едва ль не до бедер. Единственный здесь мужчина – серебристобородый дух-хозяин огня, потрескивая плутовато, стрелял в воздух ослепительными искрами. Буйный хоровод, кружащийся вокруг него подобно стайке безумных мотыльков, распался, рассыпался по сторонам. Девушки принялись гоняться друг за другом, дыша напряженно и громко. Вдруг они разом закричали – некоторые тонко и пронзительно, как чайки, другие воркующе, как вяхири, третьи затявкали и заверещали всполошенными зверьками.
В чашечках бледных цветов встрепенулись ворсистые брюшки шмелей, суетливо закопошились в норках домовитые мыши. Проснулся, сонно потягиваясь лапами, предрассветный лес.
Одна из девушек заржала страстно, свирепо, словно жеребец, узревший кобылицу. Все разом скинули платья, задышали еще глубже и пали наземь на спины, пятная себя травяным соком. Руки в мольбе вскинулись кверху, землю покрыли черные сети волос. Девушки затанцевали на мелкотравчатом ложе в первозданной наготе, справляя обряд вызова земной силы.
Снова раздался надрывный горловой всхрап жеребца. Дробно зацокали языки – казалось, будто капли дождя или медные копыта барабанят по обморочно застывшей тверди. Россыпь звонких звуков сменили ахающие стоны и перестук зубов.
В прерывистом огненном свете смуглой бронзой вспыхивали, выхватываясь из белесой пелены тумана, опрокинутые чаши трепещущих грудей. Чоронами выгибались нежные чрева, молочными грядами взблескивали подъятые колени. Казалось, не плясуньи, а сами восставшие из тленной обители корни трав и деревьев издают глубинные стоны и вздохи, призывая из сокровенного лона почв спящую материнскую суть. Только она могла спасти землю от засухи и притянуть отцовское существо неба к любви и дождю.
Обтекаемые жидкой понизовой дымкой, девушки танцевали на грани земли и неба, ночи и утра, страсти и нежности, любовного трепета и целомудрия. А еще – на пределе бытия и вечно шныряющей рядом Ёлю, которая, может быть, подстережет кого-то из них голодной зимой.
И гулкий, раскатистый ток пронизал долину! Встрепенулись ближние луга и аласы. Взгорки вспухли от ринувшихся изнутри животворящих соков. Содрогнулась земля-женщина, стряхнула слой пыли, который слишком уж по-хозяйски лег на травяные одежды. Небо порозовело за восточной грядой. В воздухе пахнуло свежестью небесных рос. Так пахнет в расколах порушенный грозою меловый камень в горах…
Великая лиственница, встопорщив душистые нежные иглы, качнула зеленым подолом с подвесками. Из пробужденных волоконец выцедился смолистый сок жизни, весело побежал от исподних корней к мохнатой кроне.

* * *

В то время, когда Айана, поплевав на ладони, приступила к штурму священного дерева, с неба лился дымчатый предвечерний свет. Матушка, должно быть, уже тревожилась, но девочка предполагала, что успеет домой к ужину. Не будет же долго рассиживаться на вершине, немного полюбуется на пестрые одежды долины, и все.
Айана не ожидала, что подъем окажется таким трудным, а высота столь головокружительной. Пока лезла, не раз срывалась и падала на мягко пружинящие нижние ветки. Ну ничего, может, спускаться будет легче. Лишь бы матушка с отцом не вызнали, где она пропадает. Айана очень надеялась, что родители не вздумают послать за ней близнецов к Хозяйкам. Только б самой нечаянно не проговориться Чиргэлу или Чэбдику, а то потом неприятностей не оберешься. Братья непременно пожалуются матушке. Как же, сестренке удалось добраться почти до неба! Они-то нипочем бы не залезли даже до середины дерева. А Айана сумела до верхушки. Она ловкая, цепкая, будто белка или бурундучок. Легкая… Девочка была очень горда и жалела, что похвастаться некому.
Настоянная в ветвях древесная молвь – тонкий шепот запахов – волновал ноздри. Уши полнились обрывками звуков из аймака. Иногда чудилось, будто люди сидели на соседнем суку, такими ясными были их голоса. Айана протянула руку, и аймак свободно поместился на ладони. Она с изумлением разглядывала смешные коробочки юрт и серебристые колпаки урас. Будто рассыпанные кем-то, темно-синие бусы озер влажно поблескивали перед широкой лентой Большой Реки. Лоскутная тайга и склоны лесистых гор напоминали залатанные колени бедняков, присевших на корточки. Маленькой была Элен, не больше горстки, а вокруг от горизонта до горизонта простирался неизвестный огромный мир.
Девочка приготовилась к спуску. Но как же она утомилась! Отдохнуть бы чуть-чуть. Склонила голову набок, ненадолго притулилась к ветвям. Сонливые глаза сомкнуло дремой… Тотчас же дерево сверху донизу вспыхнуло дрожащим зеленым огнем. Снизу летели, карабкались, лезли духи трав и цветов Эреке-джереке.
– Хозяйка-девочка,  – кричали они ломкими сухими голосками. – Хозяйка-девочка! Не допусти несчастья, ливень вызови! 
Сердце Айаны едва не задохнулось и смятенно застучало в грудь жалостливым кулачком. Детки выглядели изможденными и больными. Прозрачные крылышки многих погнулись или вовсе сломались, крошечные пыльные лица кривились в плаче. Кто-то свалился в изнеможении и остался лежать неподвижно…
Она теперь знала, что Матерь Листвень – ось Вселенной Ал-Кудук, по которой можно подняться в небо. Мощные ветви вокруг вздымались гигантской чашей. Сук, на котором сидела девочка, соприкасался с небом. Совсем близко, в углу созвездия Колоды, сияла самая яркая звезда неба с восемью лучами – Северная Чаша.
Айана встала, вцепилась в кору пальцами босых ног и почувствовала, что створки темени распахиваются, а плоть всеми порами открывается навстречу небу. Припомнив, как отец благодарил духов, сложила ладони в молитвенном жесте, и сами полились певучие слова:
– О, госпожа моя восьмилучистая! От жажды умирают детки малые! Грудь матушки Земли иссохла, сморщилась без влаги дождевой, воды улыбчивой! Прошу тебя, моя звезда прекрасная, рога луны вниз наклони, пожалуйста, вели небесным росам ливнем вылиться! 
– Что дорогого дашь за это, девочка?  – раздался вдруг громкий холодный голос.
Айана задумалась. Она-то ведь хотела попросить, и все. Дальше небо и звезды сами должны были что-нибудь сделать, как обычно всегда поступают взрослые. А дорогое… Что у нее есть такого, чем она дорожит больше всего?
– Спаси, Хозяйка! Без воды увяли мы… 
Скорбный писк крошек становился все тише. Гасли огоньки; то один, то другой потухший комочек скатывался с игл. Ветви усеялись мертвыми светлячками.
– Есть у меня джогура крылья белые,  – голос девочки дрогнул. – Они как журавлиные… Красивые… 
– Язык наш слышишь, говорить научена,  – длинный луч звезды простерся к Айане. – Что ж, я согласна, милая заступница. Как только ты свои отдашь мне крылышки, я тучам вынуть прикажу немедленно из бурдюков дождливых втулки плотные. 
Девочка напряглась, высвобождая крылья из зачесавшихся лопаток. Наверное, ломать их будет больно… Глаза наткнулись на сгорбленного малютку духа. Фигурка его напомнила Дьоллоха – такие же сутулые плечи и продолговатые худенькие ноги. Человечек мигнул слабеющим светом, притворил мерклые, почти уже потусторонние глазки, и упал навзничь, раскинув сбитые крылышки.
– Ну помоги же мне, восьмилучистая!..  – Айана едва не расплакалась. Сердясь на звезду, в отчаянии дергала перья. Кости лопаток крепко срослись хрящами в соединении с крыльями. Самой не справиться.
– Ох, неумеха ты нерасторопная,  – проворчала звезда.
Гибкие студеные пальцы забрались под ворот, скользнули к лопаткам… И Айана во сне провалилась в еще более глубокий сон.
– О, Мать горшечниц, все, что было задано, я, как могла, старательно исполнила,  – сказала кому-то звезда.
Из перевернутого над Элен созвездия Арангаса поднялась голова древней старухи, окутанная пушистым венчиком белых волос. В глубоких веках под черными, как уголь, бровями мерцали живые пронзительные глаза.
– Прошла девчонка с блеском испытание,  – доложила восьмилучистая.
– Пусть отдохнет теперь моя хорошая. Не надо больше беспокоить попусту,  – молвила старуха, зазвенев колокольцами, и снова улеглась в Арангас.
Коротко взблеснула Крылатая Иллэ, Круг Воителя очертил в небе туманную полосу. Видения потускнели. Густые лапы ветвей склонились над девочкой непроницаемым шатром. Крылья джогура вновь вобрались в лопатки до последнего перышка, уютно сложились в спине девочки так, что от них не осталось и следа.

* * *

Спокойно и крепко, без грез и морока спала маленькая Айана на макушке великой лиственницы. А внизу у подножия, рядом с небрежно брошенными торбазами девочки, стоял Дьоллох. Он ждал большую северную девушку, чей серебристый смех и грудной голос мог выделить из уймы смеха и голосов.
Парень только что вернулся из поездки Кый и торопился домой, но вдруг услышал, как на поляне у Горячего Ручья кто-то пылко стонет, вздыхает и ржет жеребцом. А потом и увидел…
Остановив коня, Дьоллох привязал его к ветви Матери Листвени, а сам прислонился к шершавой коре с запрокинутой головой и гулким сердцем. То, от чего он пытался сбежать, тщился схоронить в себе вместе с невыносимой смесью благоговения, страсти и зависти, рухнуло в него с новой сокрушительной силой.
Долгунча-Волнующая! Красавица-северянка и думать не думала, какую бурю спутанных чувств взметает одно лишь ее имя в бедном сердце певца-недоростка. Одно лишь имя… А тут! А тут, умиротворенный дальним походом, спокойный и тихий, он случайно подсмотрел запретную пляску предутренних дев, и если первобытный танец сумел пробудить в земле материнскую суть, то в мальчишке проснулся человек-мужчина со всеми присущими мужчине желаниями, которые вполне естественно возникают при виде обнаженного женского тела.
Первой, кого он узрел в брезжащих сумерках на поляне, была она, Долгунча, вздумавшая как раз привстать на колени. Долгунча в темном ореоле взлохмаченных волос, с прекрасным сумасшедшим лицом и высоко торчащими рыльцами лилейной груди.
Дьоллох зажмурился и привалился к дереву. Не потому, что больше не возникало этой стыдной мужской тяги. Просто чего смотреть-то, когда и перед сомкнутыми глазами топорщится ослепительная грудь… Он не заметил, как синева вытеснила полумрак, как побледнела демоническая красавица Чолбона и чреватая солнцем заря заулыбалась в глади озерных вод. Стайки чинно ступающих девушек с заплетенными косами, ясными свежеумытыми лицами, негромко переговариваясь, потянулись по тропам в аймаки. Никто бы не заподозрил в них тех неукротимых удаганок, что всего полварки мяса назад исступленно сотрясались в неистовом танце вызова земной силы на пышных ложах из собственных волос и перистой травы. Кончилась ночь вызова любви, смеющаяся, как белизна нежной плоти.
Большая девушка шла позади, опустив голову и задумчиво перебирая косу.
– Долгунча, – окликнул Дьоллох надтреснутым от волнения шепотом.
– Кто здесь? – певуче спросила она и оглянулась. – А-а, это ты, – засмеялась серебристо, – это ты, мальчик.
– Подожди, не уходи, – взмолился Дьоллох, выходя из укрытия, и девушка остановилась. – Мне нужно поговорить с тобой. Я согласен брать у тебя уроки игры на хомусе… Если ты согласишься…
Он сбился и замолчал.
– Старейшина Силис просил за тебя, – усмехнулась она лукаво. – После сказал, что ты не желаешь учиться. Ты отказался тогда, а теперь вдруг стал нуждаться в моих уроках?
– Да, – выдохнул Дьоллох. – Да… Мне необходимы твои уроки.
Она подумала, потупив глаза. На щеках играли смешливые ямочки.
– Нет, я не стану учить. Ты сам хорошо поешь и играешь.
– Значит, не хочешь?
Долгунча снова помедлила. Теперь и глаза заиграли, заискрились весело:
– Прости, не могу. Ты слишком молод.
– Я взрослый. Правда. Совсем уже. То есть почти, – отрывисто пробормотал Дьоллох. Он хотел еще что-то добавить, но голос сломался, как высохшая камышинка на сгибе.
Девушка приглушила смешок:
– Ты мне нравишься, мальчик. Но мне много весен. Я гожусь тебе в матери.
– В матери!.. – вскрикнул Дьоллох, отшатнувшись. От смущения и отчаяния его прорвало: – О нет, нет, Долгунча! Ты – самая юная из всех, кого я когда-либо видел. Самая красивая, лучшая… Но если б ты действительно была старой… Пусть тебе даже двадцать… и еще десять весен, хотя этого не может быть, я все равно… Я думал бы точно так же!
Она откровенно расхохоталась и утерла глаза кончиком косы:
– Ты угадал! Вчера мне исполнилось столько. – Смеющиеся глаза ее погрустнели: – Да, столько. И еще одна весна… Мальчик, ты опоздал родиться. А дать больше в хомусной игре, чем ты сам умеешь, я не смогу. Ты добьешься всего без чьих-то уроков. У тебя сильный джогур.
– Разве какие-то дурацкие весны причиной тому, что ты отворачиваешься от меня? – Из горла Дьоллоха вырвался обрывок яростного рыдания. – Я мал ростом… некрасив… и я… горбат!
Долгунча присела под деревом на траву, натянула подол на подобранные колени. Бездумно взяла в руки сапог-торбазок Айаны и подвесила на ветку рядом с вышитым игрушечным туеском.
– Ты очень красив, Дьоллох, – сказала серьезно. – Я не ошиблась, правильно назвала твое имя? Дьоллох – Счастливый… Ты не представляешь, как красив. Красивее каждого мужчины из тех, какие у меня были, и всех их, вместе взятых. Поверь, я не лгу. Твоя красота истинна, глубинна и потрясающа. В этом причина того, почему я не возьму тебя в ученики. Потому что когда-нибудь ты меня превзойдешь.
В горле Дьоллоха першило.
– Я умру без тебя, – прошептал он.
– Не умрешь! – снова засмеялась она. – Ты просто играешь в любовь перед тем, как полюбить по-настоящему.
Они помолчали. Дьоллох не стал садиться рядом. Приткнулся плечом к дереву, сложив узлом руки. Его трясло.
– У каждого джогура есть своя матица, – тихо проговорила Долгунча. – Мастера идут к ней по-разному. Кто – стремительно, кто – рывками, а кто – медленным шагом, трудно и упорно. Но достигнет человек назначенной ему границы и сколько б потом ни бился – выше не прыгнет. Я добралась до своей матицы, Дьоллох. А у тебя она еще очень высока. Достигнуть верха… больно. Человек бьется, колотится об него и может сокрушить душу, как если бы, стучась о балку в юрте, разбил голову. И я чуть не расшиблась о свою матицу. А после смирилась и возблагодарила Кудая за его чудесный подарок. Хотя поняла, что дальше мне дорога закрыта, что я под потолком – под своим потолком. Мой джогур не мал, однако не настолько велик, насколько мечталось, когда я не знала о его пределе и была счастлива.
– А теперь? Несчастлива?
Долгунча прикусила травинку:
– Несколько известных мне мастеров, чья матица выше моей, тоже не особенно счастливы. Но ты – будешь.
– Скажи, что такое джогур?
– Мне кажется, джогур – особое чувство. Очень редкое и самое большое из всех, что даны человеку на Орто. Чувство, вспыхивающее зарницей в миг, когда дыхание перехватывают восторг и высокая любовь. Это сродни… как бы тебе объяснить? Ну, потом поймешь… Так вот, это подобно вершине слияния с любимым человеком, только в двадцатки раз мощнее. И не телом ощущается потрясение. Я думаю, это похоже на полет, но еще глубже, еще ярче. Как слияние с самим небом. Пою я или играю на хомусе, в какой-то миг на меня вдруг рушится весь скопом восторг ночей с мужчинами, которых я любила… Можешь себе такое представить?!
Дьоллох не мог. Руки невольно стиснулись в кулаки. Ему хотелось убить этих мужчин. Всех скопом. А заодно и Долгунчу.
Она вздохнула:
– Хочешь, сыграю тебе?
Открыла ворот и, вынув кошель из мягкой кожи, достала свой двуязычковый хомус, согретый теплом ослепительной (Дьоллох снова содрогнулся) груди. Песнь началась приглушенно и расширялась медленно, раздвигая розовые слои новорожденного утра. Поплыла чистая, обнаженная, как золотисто-смуглая девушка в парном озере. Воспарила высоко-высоко, заполнив собою тени под каждым деревом и кустом, каждую осиянную восходящим солнцем иголочку Матери Листвени.
Слабо раскрылись темечки в недозревших бутонах цветов. Остатние пелены вчерашнего зноя, изнемогающие в неподвижном воздухе лесные ароматы, истонченная пыльца ласкались и нежились в хрустальных струях звуков. Дьоллоху казалось, что его заворожили – пальцем двинуть не мог. Вечность был слушать готов печально-радостную песнь.
«Возвращаю твои нечаянно вынутые сердце и печень, – пел-говорил ему волшебный хомус. – Укрощаю невольно нанесенную боль. Забудь девушку с севера, ее душа ранена и скорбит… Когда-нибудь к тебе придет настоящая большая любовь. Ты будешь счастлив. Ведь всё, что ты любишь – любит тебя, и все, кого ты любишь – любят тебя».
«Любит и та, которую ты не любишь», – подумала сквозь сон Айана, спящая на верхушке священного дерева, и повернулась на другой бок. Ветви лиственницы мягко качнулись под ее маленьким телом со спрятанными в лопатках крыльями.

* * *

Старейшина пришел домой поздно. Чтобы не лишить покоя довольного удачной рыбалкой мужа, Эдэринка исхитрилась не выказать перед ним страха и тревоги.
Мальчишки уже уснули. Силис думал, что дочка тоже спит. Не понравилось ему желание жены на ночь глядя отправиться к Хозяйкам, однако не возразил. Видать, что-то позарез нужно Эдэринке, коль не может подождать до завтра и молчит о своей нужде. Силис не стал допытываться. Сама скажет, когда созреет открыто поведать, о чем волнуется сердце. Жена разрешила проводить до середины пути, а дальше заартачилась:
– Сама пойду, здесь близко. К рассвету вернусь, ты спи, не волнуйся. Все хорошо, потом расскажу.
До утра искали Айану виноватые Хозяйки и взъерошенная, на себя непохожая от горя Эдэринка. Снова прошли весь вчерашний путь. Отчаянно страшась, заглянули в павшую юрту близ проклятого Сытыгана, где девочка видела какую-то вещь, заинтересовавшую ее. Во все углы-норы заглянули с горящей лучиной. Ничего там не было, обычные развалины. И Айаны нигде не было.
Возвращаясь, Эдэринка убедила себя, что дочка проснулась где-нибудь в лесу и вернулась домой. Головой потрясла недоверчиво, заслышав хомусную песнь, что лилась с поляны у великой лиственницы. Догадалась: Дьоллох приехал. «Так вот с кем гуляет непутевая дочь, возомнившая себя взрослой!» – подумалось после мгновенного облегчения. Яростный материнский гнев торкнулся в сердце взамен страха потери.
Старухи с недоумением глянули в спину потрясающей кулаками спутницы, а та уже неслась к аймаку. Поспешили за ней. Пока бежали, прозрачные хомусные звуки взмыли в небо, растворились в веселом утреннем звоне. Возле священного дерева никого уже не было.
Обессиленная Эдэринка подрубилась в коленях у подножия и готова была в голос зареветь от злой обиды на дочь, как вдруг Третья Хозяйка тихо вскрикнула. Среди жертвенных украшений на ветке обнаружился смятый Айанин торбазок. Задранный носок второго высовывался из травы, словно любопытная мордочка неведомого зверька.
– Что он с ней сотвори-ил! – взвыла Эдэринка и покачнулась от удара новой, ярко вспыхнувшей беды. Живо подскочила, опять сорвалась с ног бежать не знамо куда, искать беспутную маленькую дочку, преступного мальчишку Дьоллоха, который посмел… О-о, какие стыдные, дикие видения замелькали у матери перед глазами!
Но тут Вторая мягко тронула плечо, приставила палец к губам. Встрепанная Эдэринка, проследив за взглядом старухи, оцепенела от нового ужаса. На безумной высоте в темной зелени белели босые ножки Айаны и лицо, пригнутое набок к ветвям.
– Спит, – проговорила Третья спокойно. – Крепкие ветки надежно держат.
– Как теперь снять ее оттуда? – не скоро выдохнула женщина упавшим до шепота голосом.
Потрясений нынче хватило вдосталь, но своевольная дочь была здесь. Пусть высоко, едва ль не в облаках, да хоть на виду, и понемногу усмирялось дыхание, легчало изболевшейся душе.
– Не надо будить. Проснется – сама сойдет. Матерь Листвень не даст упасть.
Эдэринка в смятении сосредоточилась на мысли, чей хомус мог призвать ее к девочке. Не приблазнилась ли песнь ушам? Отмахнулась от досужих предположений – если и так, что с того! Пожаловалась о непреходящем беспокойстве, разбивая речью привязчивые дурные видения и мысленный говор старух:
– Лунные приступы у Айаны участились. Почти каждую ночь бродит во сне. Встает, открывает дверь и на улицу, а я за ней. Забирается на березу во дворе и начинает разговаривать с кем-то невидимым. И страха никакого не чувствует. Иногда гуляет поверх кустов. Утром ничего не помнит…
– Кудай ломает в ней простого человека, делает гибкого, легкого, – пояснила Третья Хозяйка.
– Силис знает? – спросила Вторая.
– Скрываю от него, – вздохнула Эдэринка горестно. – В первый раз в жизни что-то от него скрываю… Не моя тайна. Вдруг трехликому не понравится.
Села напротив лиственницы ждать, не отрывая от дочери напряженного взора. Опомнившись, поблагодарила Хозяек: не смела держать их дольше. А глаза просили остаться – страшно было одной.
Старухи молча посоветовались о чем-то, и Третья отправила девочке мысленную стрелу. Эдэринка закрыла ладонями рот, подавляя стон: Айана пошевелилась… подняла голову… проснулась! А вместе с нею проснулись двадцатки сегодняшних вопросов и неотложных дел, сулящих удивительные открытия. Жаль только, что волшебный сон при солнечном свете показался не больше, чем сказкой.
Солнце, утро – девочка ахнула: новый день наступил! Свесив голову к земле, увидела мать и почтенных старух. Обрадовалась и одновременно сжалась в стыде.
– Какие новости? – долетел к ним ее вежливый голосок, хрипловатый от сна и смущения.
– Осторожно слезай, – велела матушка невозмутимо.
Бодрая, отлично выспавшаяся Айана цепко заскользила вниз по стволу, уже нисколько не опасаясь свалиться. Эдэринка подхватила дочь, крепко прижала к себе в полубеспамятстве, плача, целуя и обнюхивая, как звериная самка найденного детеныша.
С поздно рухнувшей жалостью девочка обвила шею матери липкими от смолы руками. Зашептала в ухо ласковые сумбурные слова, оглаживая пальцами темные круги под матушкиными глазами, осунувшееся за ночь, постаревшее лицо. И впервые со всей простой правдой донеслись до безмятежной Айаны незатейные открытия-истины, что не для нее одной существует Орто и светит солнце. Что близких людей мало – по пальцам пересчитать, и они уязвимы, как родная долина – беззащитная горсть землицы в мирах. И что матушка, одна-единственная на всю Вселенную, совсем не молода, какой всегда казалась. И даже, наверное, смертна… А она, беспечная, жестокая дочь, не бережет родную, не слушается. Только и делает, что ранит ее, будто нарочно.
Айана обулась, пряча покаянные глаза. Хозяйки обратили к ней суровые лица. Девочка послушно встала перед ними с потупленной головой, ковыряя землю носком торбазка. Эдэринка переводила взволнованный взгляд с дочки на старух, не вмешиваясь в безмолвный разговор. Вот, значит, как – Айана начала понимать мысленный язык горшечниц! Вскоре лицо непоседы жарко заполыхало, так что ринувшиеся было слезы высохли на щеках светлыми промытыми полосками. Почтенные старухи удовлетворенно кивнули, прощаясь с Эдэринкой. Повернулись как по команде и зашагали в ногу к своему колку.
Эдэринка шла за дочерью, шатаясь от усталости. Не ругала девочку. Не стала говорить, как искала ее всю долгую ночь, целую вечность… Должно быть, уже сказано Айане все, что нужно.
Они были почти уже дома, когда воздух потемнел и надулся тугой прохладой. С запада наползала, быстро увеличиваясь и нагоняя ветер, огромная туча.

* * *

Отвесные пласты дождя грузно пали на землю. Девушки босиком побежали из коровников к юртам с доильными ведрами, оскальзываясь и хохоча. «Ждали-звали меня, а как пришел – норовят спрятаться», – обидчиво думал ливень, вскипая бурунчиками пены в звонких ручьях. Но долго обижаться ему было некогда.
Земля тужилась, бродя и истекая родильными водами. Каждая ямка, расщелина, промоина, каждая щербина наполнились до краев. Влажная земная плоть, познавшая любовь неба и материнскую суть, торопилась явить миру юную жизнь. Повсюду взрастали нежные младенцы новых побегов. Все кругом двигалось, дрожало, поднималось на цыпочки, тянуло ладони кверху и дышало обновленным воздухом. В чашах цветов, пища от удовольствия, плескались Эреке-джереке. Длинные капли падали с листьев сыто и тяжко, как молоко с туесов. Жилки древесных волокон расправлялись, набухая смолистой кровью – ключами рода.
Ночи и дни сменялись то ливнем, то солнцем, отраженным в росах бесчисленными крохотными солнцами. Великий лес пел множеством птичьих горлышек. Таежный дух Бай-Байанай, счастливый радостями зеленых, шерстистых, пернатых питомцев, торжественно объезжал на великанском олене воспрянувшие владения.
Животворные потоки мягко влились в поток времен. Чьи-то зубы, когти, клювы с новой силой принялись сокрушать, рвать, жевать и проглатывать. Иногда хозяева этих зубов и клювов становились жертвой более сильных, из охотников превращались в добычу. Одни стремительно росли, старели, и, увядая, пополняли собою почву. Взамен из их созидающего праха и многоплодного тлена рождались вторые, третьи… Бесконечные числом, продолжали божественное воссоздание живых существ, перетекающее из одного в другое в едином труде сотворения земной плоти. Будто после размолвки и бурного примирения родителей, жизнь в долине ликующе зашумела, стронулась и двинулась вперед – вверх, вниз и вширь, по законам разумного бытия.
Когда пеший небесный ярус наконец иссяк водою, из-за просторной груди Большой Реки взошла радуга. Она уходила в небо высоко и круто, предвещая спокойные солнечные дни. Обретшие свежесть и цвет травы расправили листья. Цветы смыкались на ночь, храня в чашечках и купинках соцветий драгоценную влагу, а по утрам унизывались росами от корней до бутонов. Даже бородатые лишайники распышнелись на выступах скал, и никуда не годная пальчатая трава буйно взялась на солонцовых землях.
Табунщики следили за тем, чтобы лошади не переедали черного хвоща, достигшего в низких сырых местах среднего роста человека-мужчины. Не знающих меры кобылиц и жеребят могла разбить кратковременная, но злая болезнь-шатун.
А коровам хоть бы что – забредали в хвощи с головой и с утра до вечера хрустели сочными стеблями. Потом шли домой, ступая важно, сытые, тучные, с круглыми боками и распертым молоком выменем. В разные стороны топырились толстые розовые пальцы сосцов, на ходу кропя землю яркими белыми каплями.
Ветер катился по аласам, пригибая травы волна за волной, как валы на реке. Подошло сенокосное время – самое важное для народа саха. От этого времени зависит жизнь домашних животных, а значит, людей. Эленцы спешили заказать Тимиру новые сенокосные батасы-горбуши, а Силису удобные черни к ним с выглаженными выемками для пальцев и запяткой по правому боку. Правили косу оселком, затем подтачивали лезвие кремнем и совершали обряд первой прокосной дорожки, обрызгивая ее суоратом. Наперво прошлись в потных поемных местах, пока не огрубели тамошние резучие травы.
На восходе косари выпивали кумыса едва ли не по ведру и целый день ничего не ели. Лишь в ужин наедались мясом до отвала, чтобы в надсаженные мышцы вникла за ночь убывшая днем сила. Не то сдуешься к утру пустым бурдюком и вовсе не встанешь.
Нет в землях народа саха мест, какие не славились бы добрыми косарями, и в Элен их имелось в достатке. Так почему бы не посоревноваться! Любо смотреть, как сверкают на солнце слаженно взмахивающие дуги кос и, опускаясь резцами, валят траву полукругом. А то, по другому навыку, умельцы шли широко, рубя наотмашь в обе стороны. Многие старики не менее ловко и споро косили по старинке длинными костяными ножами. Больше предпочитали кость, не доверяя железу. Из плохо очищенного батаса мог выпрыгнуть вредоносный рудый дух-косец.
Случалось, говорят, такое во время состязания. Спешил, скажем, косарь впереди, предвкушая победу, и вдруг посреди поля за спиной раздавалось шумное дыхание духа. Начинало звенеть рядом незримое острие, кладущее травы не справа налево, а наоборот… Что оставалось косарю? Не показывая досады, поднимал вверх свой батас и, три раза громко стукнув точилом о лезвие, весело кричал:
– Я победил!
Догадливые соперники с улыбками вторили:
– Ты победил! Уруй, уруй, уруй!
В тот день больше не косили, а виновный батас снова тщательно очищали-окуривали. Помаявшись в скуке, рудый дух, что без приглашения вызвался посостязаться с людьми, покидал поле.
Дед Кытанах клялся, что по молодости собственными глазами видел бесовского косца. А как не верить старцу, чья память все еще свежа, как день после ливня? Того духа, рассказывал он, еле-еле выдворить удалось. Рвался помочь, мало не половину луга скосил. Аж воочию на глаза людям показался… И за всю остальную жизнь не лицезрел Кытанах такой горестно-глупой рожи, какая была у прыткого беса, когда его обошли!
Но допусти злыдня к косьбе подобру, нипочем не прознаешь, то ли он будет доволен и славно поможет, то ли, невесть на что осерчав, неприметно выржавит сено. А после выжгутся стога до гнилой черноты, несмотря на поставленные стоймя прутья-горла и ходы для сквозняков. Порченое сено превратится в негодную травяную ветошь. От нее коровы недужат, стельным совсем худо приходится. Бывает, скидывают мертвых телят, либо, еще хуже, донашивают каких-нибудь двухголовых и пятиногих уродцев…
Ох, нет, опасно связываться со злыми духами, лучше сразу обмануть их так же, как они хитрят с людьми!

У звезд холодные пальцы. Сказание пятое

Домм первого вечера. Цель – это враг

– Лови!
Модун резко повернулась и швырнула сыну кусок выхваченного из горшка дымящегося мяса. Они часто забавлялись подобными играми. Мальчишка еще на подходе матушки к камельку знал, что она это сделает, и, выдернув меч из ножен, поймал мясо на острие.
Меч может бить во все восемь сторон света, сверху вниз, снизу вверх, наискосок и наотмашь. Может вертеться кругами над головой хозяина или вместе с ним. Но у него с хозяином всего два основных задания: вымахнуть из ножен и найти сердце врага, потратив на это ровно столько времени, сколько хватает для того, чтобы высунуть язык. Такую скорость меч и воин имеют, если они слиты в одно. Каждое движение – как молния, и блеск меча как молния.
К обоим молниеносным движениям – извлечению и выпаду – Болот с мечом были готовы в любое время дня. Матушка имела обыкновение кричать свое «лови!» когда угодно. Например, во время обеда. Сын, извернувшись, чуть подпрыгивал над столом. Умудрялся не задеть края столешницы, не опрокинуть скамью. Ноги еще не касались пола, а уже на острие болталось то, что матушка бросила в этот раз.
Порой ее непредсказуемый крик настигал Болота из стремительно открывшейся двери, из-за камелька, со спины… Но никогда – врасплох. Трудно было бы противнику, которого Болот в жизни не видел, но о котором так часто и много говорила матушка, напасть на мальчишку неожиданно для него. Все, что он научился делать для боя, посвящалось цели – победить врага. Победа и была главной целью Болота, его оружия и его будущего военного мастерства. К своей цели Болот относился со всей серьезностью. С высочайшей ненавистью, какая только может гнездиться в человеческом сердце. Он, можно сказать, этой цели принадлежал. Как матушка. И, как матушка, не сомневался: враг, убивший отца и дядю, когда-нибудь вернется.
С малых весен внушала сыну Модун, что в день священной битвы бог войны и мести Илбис сбросит ему в ладони три капли багрового сока. Тогда Болот поведет свой отважный отряд туда, где тонкий свист стрел сливается с тяжким стуком клинков, несущих на остриях Ёлю. Друзья будут биться с противниками плечом к плечу до тех пор, пока в сером и розовом от крови дыме не покажется человек с глазами белыми, как лед, в одежде черной, как ночь. Болот сразится с ним один на один.
Дума о черном человеке давно стала общей и главной у Болота с матушкой. Кровь начинала кипеть при одном упоминании о нем. Отправляясь спать, маленький мститель привык вешать лук на колышек над постелью. Укладывал меч в ножнах под подушку, а нож-батас – под нижнюю волосяную подстилку у правого бока, чтобы снились победные сны.
Мальчишка не расставался с батасом. А в юрте и во дворе, когда не было чужих, – с мечом. Матушка подарила Болоту добрый меч. Его сработал наследный кузнец в далеком аймаке, где она родилась. Заказала и подарила, несмотря на то что непосвященному запрещено иметь что-либо военное, что может принести кому-то вред. Дед Бэргэн, багалык тамошней дружины, привез меч, приехав однажды погостить.
У деда была куча дочерей и ни одного сына. Из многочисленных внуков только Болот собирался стать ботуром. Когда дед приготовится уходить по Кругу, его меч достанется Болоту. Перед смертью он откроет внуку тайное имя меча. Если, конечно, не посчастливится погибнуть в бою… Так сказал дед Бэргэн.
Болот не стал говорить, что не хочет чужого оружия. Даже дедовского. Собственный меч он полюбил сразу и навсегда, как друга и брата. Обоюдоострый клинок матушкиного меча закруглялся неколющим краем, а этот был однолезвийный, обрывался в конце отточенным острием.
Ратники народа саха считают округлую верхушку рукояти меча головой, наделенной разумом. Она сдерживает опрометчивые мысли владельца. Светлое лезвие обозначает честный Круг воителя, а острие – беспощадность к недругам. Болот дал мечу тайное имя – Человек. Теперь меч и его хозяин были как бы перекрещены наречениями, ведь имя Болот значит Меч.
Пройдет много времени и, если не посчастливится погибнуть в бою, а все задуманное удастся, Болот найдет себе другую цель – мирную. У него родится сын. Будет кому передать Человека перед смертью, чтобы и у сына появилась цель – истребить врагов родной Элен.
Наследник воинов, мальчик понимал безгласный язык и гордую душу меча, чутко спящую в ножнах. Она оживала от одного прикосновения к рукояти. Оставаясь внешне твердым и острым, Человек соглашался быть упругим и гибким, легким или увесистым. Мог поднять хозяина в прыжке за руку ввысь или, наоборот, притянуть к земле.
Грозный меч в руках умелого ботура – страшное оружие. Гораздо страшнее, чем батасы в руках двадцатки необученных. Матушка научила в размахе трех локтей от тела отбивать клинком летящие ножи. Болот отшибал их от себя легко, будто кожаные мячи палкой в игре. Эх, как славно можно было поиграть с друзьями! Но мальчик не подводил мать и деда – они велели никому не говорить о мече. Болот не показывал Человека друзьям. Ни слова о нем не сказал, хотя так хотелось, что язык страдал и жегся. Вне дома, будто пятивёсный малыш, носил остро отточенный деревянный меч. Пусть смеются! Уйдя подальше, Болот, как все молниеносные ботуры Элен, молился Илбису, до середины воткнув деревянное орудие в ржавь болотных лывиц. Так он угрожал черной крови врагов и демонам Нижнего мира. Только после этого начиналось сражение.
Болот бился с кустами и кочками не на жизнь, а на смерть! Только-только один из неприятельской своры начинал тянуть руку к своим ножнам, как Болот рассекал его от плеча до оружейного ремня на поясе, затем и второго, едва успевшего выдвинуть рукоять из ножен. Затем поражал третьего, чей медлительный меч лишь покинул ножны. Четвертый замахивался, когда его уже сердце нанизывалось на клинок Болотова орудия. Вражье сердце еще трепетало, и за миг одного трепыханья меч отражал удар ринувшегося пятого. Выпускал на волю кишки оторопевшего шестого. Следом в продолженном движении доставал острием восьмого, который пятился в ужасе, и девятому меч не давал улизнуть.
Девять – счастливое число. Если справиться с девятерыми, дальше можно не считать.
Жаль, что столь красивая победа происходила не совсем наяву, а кочки с кустами принимали смерть с легкостью и не сопротивлялись. Лишь выброс меча из ножен всегда был послушен левой руке. Перемещение его в правую, отработанное до крохотной доли мгновения, мальчишка давно уже сам не замечал.
А еще жалел Болот о невозможности разрубить мертвых противников, положенных друг на друга. Так ботуры проверяют на войне силу клинка и десницы. Но как после подлинной битвы, мальчик проводил обряд освобождения душ. У растений не три души, а всего одна – земная. Но ведь Болот умертвил их, жестокую обиду нанес. Он верил, что этот обряд оградит его от вероятной мести. А то вроде бы ненароком споткнешься в лесу о коряжку и ногу сломаешь, мало ли… Приходилось грузить на себя вязанку «врагов» величиною с холм и тащить какой-нибудь хозяйке на корм коровам. Не пропадать же добру.
Иногда Модун разводила во дворе костер и прыгала через него. Прыгал и сын, взмахивая косицей, соперничающей рыжиной с языками огня. Пламя взмывало вверх, плевалось трескучими углями от кинутых сверху еловых веток. Прыжки становились выше и смелее. Матушка подбирала выпавший уголек и бросала в Болота, целясь в лицо. Беда, если не увернешься! В шесть-семь весен вся одежда мальчика была испещрена жжеными пятнышками. Доставалось коже лица и шеи, и рыжие волосы, бывало, вспыхивали.
Но время излечивает мелкие ожоги бесследно, а из маленьких уроков учит извлекать большие. Четыре весны ушли на сноровку легко отстраняться. Теперь никто бы не заметил скользящего движения, траченного Болотом на уклон от запущенного матушкой огненного снаряда. Уголек пролетал на расстоянии ногтя от головы.
Веселые, разгоряченные, они вскакивали на неоседланных лошадей и мчались вокруг широкого двора. Метали арканы в чурбаки, расставленные на земле и столбцах изгороди. Гибкий ремень становился продолжением руки. Словно не ремень, а чуткие пальцы накидывались на чьи-то шеи – неважно, лошадиные или вражьи.
Три барабанных стука военного табыка, бьющего на вершине горы в начале боя, равны броску аркана. Еще три стука – и заарканенный противник, извиваясь и хрипя, катится по земле. Главное в сражении – время. У ратного времени своя поступь – стук-шаг табыка, а также длинные и короткие мгновенья между шагами. Эти мгновенья ненавидят суету и любят точность. В ней они не знают расхода, а знают только скорость, навостренную воителем в долгих уроках. Уж на них время можно издерживать сколько хочешь. Сколько нужно для того, чтобы научиться не терять драгоценных мгновений, и чтобы они тоже научились упруго сжиматься-распускаться в тебе, как ветка молодого тальника, скрученная и выпущенная из руки.
Обедать шли, когда взмыленные стригуны начинали спотыкаться. Модун и Болот, как все в дружине, находились на содержании людей долины. Любили поесть вкусно и плотно. Но случись боевая тревога, их не назвали бы дармоедами. Ведь кто знает – вдруг война начнется завтра? Никто не знает. А покуда войны нет, надо быть начеку, готовиться и постигать боевое мастерство. Пытаться достичь дна его так же упорно, как, рассказывают, ныряльщики моря Ламы в поисках красного камня. Правда, военное искусство столь глубоко, что до дна его не достать и за двадцатку человеческих жизней. Впрочем, как и до дна Ламы.
Модун почти сравнялась с ботурами в ратных умениях, а в чем-то преуспела даже лучше многих мужчин. Но быть женщиной, что бы ни болтали кумушки Элен, не перестала, хотя мужа, достойного пригасить огонь памяти о Кугасе, не было с нею.
Только рядом с багалыком ощущала себя робкой и хрупкой. Он редко останавливал на ее лице свой вечно хмурый взгляд, нечасто урывал время для разговора. Если это случалось, Модун вдруг на миг хотелось забыть суровую жизнь. Хотелось готовить Хорсуну вечернюю еду и ждать его, вышивая рубахи с женским привязывающим заговором…
Мотнув головой, воительница стряхивала вкрадчивое бабье наваждение. Была б у нее жажда добиться любви Хорсуна, она бы добилась. Но женщину волновало другое желание – собрать вокруг себя верных ботуров, насмерть стоящих в борьбе против черных сил.
Модун не знала, позволит ли ей багалык учить мальчишек. Все не решалась подступить к нему с этим предложением. Однако при любом исходе переговоров она собиралась начать учения весной после ледохода. Надо было еще уговорить родителей отпускать ребят. Летом мальчишкам сложно отпроситься, ведь на их плечах чуть ли не вся работа по двору и помощь отцам в сенокосе. Зимою легче, но в неширокой юрте не развернешься, а на улице в дикую стужу неокрепшим застудиться раз плюнуть. Лишь в конце Голодного месяца, когда зашатается рог Быка Мороза, можно побегать на лыжах, пострелять и порубиться в сугробах деревянными мечами.
Модун хотела подготовить к великому бою воинов, понимающих, с кем им предстоит сразиться. Будущих соратников она подбирала исподволь, наблюдая за ребячьей игрой в орла и уток, которая требовала силы и ловкости.
Бесплодны были намерения посвятить дружину в неизбежность войны с демонами. Ни ботуры, ни сам багалык не поверят, могут и на смех поднять. А Модун предвидела, что сражение неминуемо. Знала: во главе черного воинства будет стоять странник – демон с ледяными глазами.
В полном воинском снаряжении, статная и красивая, как богиня битвы Элбиса, вышла однажды Модун к мальчишкам, собравшимся во дворе. На дудке железного восьмидольного шлема реяли пышные хвостовые перья стерха, из-под рукавов короткого платья от локтей до запястий спускались браслеты белого серебра. Серебряный пояс с ножнами и колчаном перехватывал мягкий кожаный панцирь, простеганный роговыми пластинками из точеных конских копыт. Бычий аркан висел на правом плече, а за левым возвышался рог боевого лука. В правой руке Модун был меч, левой она придерживала овальный щит, крытый дубленой кожей. Посредине в него был вклепан железный диск. Такие же, но вдвое меньше, диски окружали щит по бокам, окантованным витой медной проволокой.
Мальчишки ахнули, восхищенные. Даже знак молнии Дэсегея словно впервые увидели на правой щеке воительницы. Но вовсе не покрасоваться перед ребятами наладилась Модун. Пока они рассматривали оружие, она приметливым взором остановилась на тех, кто мог стать исполнителем ее задумки, из кого она могла создать отряд единомышленников, одержимых одной целью. Дерзкая женщина верила: сила ее юных ботуров когда-нибудь превзойдет мощь дружинных отрядов. Смелость затмит храбрость воинов багалыка…
Весь вечер просидела Модун с мальчишками у костра, рассказывая военные истории. Теперь ребята приходили вроде бы к Болоту, а на самом деле надеялись послушать старинные были.
Называя славные имена героев прошлого, воительница однажды сказала:
– Может, и ваши имена когда-нибудь вспомнят те, кто придет за вами после многих кругов жизни, чтобы поднять боевой дух народа саха. Это ль не радость?
– В Элен мирно, – заметил кто-то. – Зачем нам боевой дух?
– Мирно? – усмехнулась Модун. – Откуда знаешь? Отличишь ли шорох мыши в углу от потаенных шагов у ворот? Всегда ли сумеешь распознать ложь в лице, как будто правдивом снаружи? Боевой дух учит четко отличать одно от другого, поэтому пестовать его нужно всегда.
Она не стала рассказывать, как в год Осени Бури сама обманулась спокойствием в Элен и как жестоко за это поплатилась.
Модун понемногу объясняла ребятам основы воинской науки. Мальчишки узнали, что ратное искусство включает не только совершенное владение верховой ездой и оружием, как они думали, но и многое другое. Любая малость имела значение в этом мастерстве, и все было слито звеньями одной цепи. Модун говорила и о секретных знаниях, что удваивают силу и внимание человека. Открыв рты, огольцы впервые слушали о военном волшебстве, особых знаках, словах и молитвах. С жаром обсуждали древние приемы управления внутренним огнем, некогда влитым в воинов-предков мастером Кудаем, как плавленое железо в формы.
– Все это, – говорила Модун, – должен знать и уметь посвященный ботур. Вплоть до последней песни – подарка богине битвы Элбисе.
Для зимних вечеров воительница приготовила рассказы о правилах сражения и детальное рассмотрение оружия дальнего и близкого боя. Мальчишки горели желанием вызнать больше. Она чувствовала, что закинутое ею семя боевого духа пустило цепкие корни. Мысленным взором видела ребят возмужалыми, рослыми и красивыми в строю, складном, как щитки в броне… А покуда единственным учеником воительницы был сын.
Раз в три дня, если Модун не дежурила в дозоре, а Болот не добывал дичь по просьбе дружинного мясовара, они пешком уходили на поляну за Полем Скорби. Стражники пропускали без лишних слов, открывая тяжеленные ворота крепости утром и закрывая ночью, когда мать с сыном возвращались в заставу.
Оба они – Модун, едва вошедшая в зрелые весны, и Болот, подступивший к тринадцатой весне, были стройны и высоки. Смотрелись возле могучих кедров-братьев, единственных в долине, как две подрастающие сосны. Сдвоенная кедровая вершина маячила издалека. Деревья пели несмолкаемую колыбельную песнь могильному холму, в котором спали тела Кугаса и Дуолана. Их неупокоенные местью души прозрачной дымкой витали над головами стрелков.
Модун долго не хотела менять преданного лука. Он напоминал ей об уроке стойкого муравья. Она рассказала о храбром насекомом Болоту. Позже увидела, что все ближние муравейники обнесены жердевым частоколом. Чуткий мальчик позаботился оградить полную неустанного труда муравьиную жизнь от вторжения коров и телят.
А две весны назад, в девятый день Месяца, ломающего льды, Модун срубила на одном из кедров-братьев изогнутый сук в полторы руки для нового оружия. Второй такой же для лука сына нашелся на другом кедре. Кривули сохли на верхней полке у матицы, пока сок в них полностью не испарился. Минувшей зимой Модун заказала луки умельцу из аймака Горячий Ручей. Прочные, как ремни, кибити мастер выточил в Месяце рождения. В середине каждого рога уложил березовые клинья, снаружи оклеил полосками бересты желтым исподом кверху с узорами-оберегами. Надставные концы из черемухового дерева с зарубками для съемной тетивы обмотал коровьими сухожилиями без единой зазорины.
Тетивы воительница изготовила сама. Девять дней шнур, вырезанный из промятой конской шкуры, вымачивался в кровяной кашице. Затем Модун продела сырой ремень в отверстия палки, оттянутой книзу тяжеленным чурбаном. Скрученный шнур превратился в нить не толще жилки. Упругие тетивы Модун привязала к выемкам узлами-туомтуу. Добротный лук не узнает пустых выстрелов, рука с ним не дрогнет, и глаз не моргнет.
Стрелы мать и сын мастерили загодя, без спешки. Болот выстругивал древки можжевеловые, круглые, длиною в половину локтя. Насаживал костяные наконечники, схожие с язычками пламени. Для небольшой оттяжки лука длины таких стрел хватало. Подобными же Болот стрелял из своего первого охотничьего лука. А Модун вбивала в свои березовые, в локоть, древки широкие железные жала и стягивала расщепы клееными жильными нитками.
Комли оснащались тугими орлиными перьями. Они были более устойчивыми в полете, чем перья коршуна или гуся, а тем более дятла, и не подводили прицела. В открытом ровдужном колчане стрелы стояли комлями вверх. Там же мостился и носатый напилок для изощрения наконечников. В этот раз большой ворох орлиных маховых перьев Модун выменяла на торжищах у шаялов. В местах, где живут верзилы шаялы, водится много орлов.
Мишенью на стрельбище был столбец высотой в рост человека-мужчины с драной шапкой на макушке, и палкой, забитой крестом наподобие плеч. Столбец можно было двигать ближе и дальше. Вздев большие пальцы левых рук в роговые пластинки, защищающие кисти от ударов, лучники становились рядом.
– Черной крови черный пес! – грозно рычала Модун.
Этот возглас был сигналом. Стрелы летели, взвизгивая и жужжа, одна за другой. В полете они превращались в сверкающую нить, звонкую, как туго натянутая тетива, распростертая от стрелков до мишени.
Поначалу стрелы Болота поражали не «смертельные» места на древесной плоти, а то и вовсе ныряли в кусты. Однако весна за весной костяные жальца начали соперничать с железными за право вонзиться в сердце, нарисованное на столбце углем. Черное сердце, истерзанное, изрытое отточенными гранями тяжелых срезней Модун. Хотя женщина полагала, что у черного человека нет никакого сердца.
Воительница была уверена: странник придет на базар в Эрги-Эн. Она ждала его с таким нетерпением и пылом, с каким, кажется, никогда не ждала Кугаса с лесных боев. Чутье говорило, что белоглазый не пропустит торжищ. Но он не появился…
Вот и славно – есть время подготовиться к следующим торгам. Сын пройдет Посвящение и станет ботуром. Она успеет нацелить боевой отряд и сама еще будет в силе. Недаром же Модун полностью отдала себя искусству битвы – единственная среди женщин Элен, а может, и всего Великого леса.
Хорошо было на поляне с кедрами! В густых спутанных ветвях прятались смолистые шишки, каждая с кулак Модун. Братья-кедры угощали родных… Утомленные к вечеру, лучники еще долго сидели и толковали о разном под гудящими деревами. Щелкая чуть недозревшие орехи, разглядывали темное осеннее небо.
Модун давно пересказала сыну все воспоминания Кугаса о детстве, веснах муштры в Двенадцатистолбовой и стычках с барлорами. Рассказы постепенно обрастали новыми подробностями. Воительница уже сама нетвердо помнила, где здесь правда, а где выдумка. Сыну не надоедало слушать.
– Твой отец обладал мощью лесного деда и увертливостью змеи. Сражаясь с крылатыми демонами Ёлю, он крутил над головою сразу два меча. Поднимал ими сверкающий вихрь, ловил его гриву и связывал ветряную веревку. Потом несся по ней над огненной бездной… Однажды, когда веревка загорелась, Кугас превратился в копье и три дня летал над смертными аласами, где вместо цветов на ветру качаются сухие кости.
– Зачем он туда полетел?
– Чтобы подразнить Ёлю – обежать вокруг ее костяной ноги. Это одно из испытаний Илбиса, – пояснила Модун. – Кугас был одним из лучших воинов! Трехликий Кудай бил твоего отца молотом размером с теленка, когда закаливал его плоть в девятикратном жару священного горна. Тело Кугаса сделалось сильным, гибким и не знало усталости. А когда Посвящение кончилось, из всех углов и щелей пещеры Камня Предков раздался клич: «Уруй!» В честь нового ботура кричали души воинов, от которых он унаследовал храбрость и вкус к сражению.
– Почему же тогда отец погиб? – спросил Болот тихо.
– Потому что не ведал вероломства, – вздохнула Модун. – Чистый, открытый человек – таким я знала его, таким он остался в моем сердце. Твой дед Бэргэн был счастлив отдать меня замуж за молниеносного ботура Элен. Но прежде чем Кугасу дали согласие, он прошел положенное испытание сватовства к дочери воина. Дедушка честно пытался убить его по нашему обычаю. До этого он сильно зацепил мечом жениха одной из моих старших сестер, поэтому парни возле нас не шибко крутились. Подобное нередко случается. Значит, жених маломощен и родичи его не должны мстить за слабого человека. А Кугас оказался молодцом. С честью прошел проверку. Потом он бежал за мной – подошвы дымились! Ох, как же мы славно и долго дрались с твоим отцом!
– И чей был верх?
Болоту сложно было поверить, что кто-то, пусть даже легендарный отец, которого он помнил очень смутно, мог одолеть непобедимую матушку.
– Его верх. – Модун засмеялась, но устремленные к небу глаза оставались печальными. – Там, где Кугас и Дуолан живут сейчас, время не имеет конца. Там у времени и вещей не привычные нам, не земные формы, законы и смыслы.
На языке мальчика заплясали другие вопросы, но Модун перестала отвечать. Загляделась на звезды.
– Матушка?..
Болот всегда тонко чувствовал настроение матери и ощутил невероятное – страх. Она чего-то испугалась. Испугалась так сильно, что побледневшее лицо ее белым пятном всплыло в тени. В ошеломленных глазах плеснулся крапчатый звездный свет.
Что-то необычное творилось в верхних ярусах. Казалось, звезды сместились и начали вокруг Круга Воителя необычный хоровод. Хвост созвездия Крылатой Иллэ рассеялся, почти исчез. Смотрящий Эксэкю мерцал слабо, словно лишился крови.
Модун показалось, что холодные лучи звезд, проникнув внутрь, коснулись сердца. Их бесплотные пальцы были гибельными, как ветер подола Ёлю.
– Матушка, – повторил Болот, дрожа голосом, – почему тебе страшно?
Женщина поежилась и плотнее запахнула ворот дохи:
– В детстве мой отец Бэргэн говорил об одном древнем предсказании: «Когда потускнеет Смотрящий Эксэкю, а Круг Воителя воссияет ярче, на Орто грянет великая битва с демонами. Если они победят, Землю поглотят хаос и тьма».
Закусив губу, Модун резко поднялась:
– Теперь не я, а звезды убедят Хорсуна позволить мне начать учения.

Домм второго вечера. Странные чада

Чувствуя непонятные движения в небе, главный жрец впервые взошел на вершину Каменного Пальца ночью. Ему захотелось взглянуть вблизи на ставшие яркими к осени звезды, способные поведать о многом.
Закрытое темя тревожили смутные звуки, плывущие в выси. Напряженно вслушиваясь в прозрачное дыхание ночи, жрец тщился понять, эхо ли крутило и перекатывало шелестящий шепот долины в своем бездонном горле, или мигающие светила испускали таинственные сигналы, невнятные слабому человеческому уху. Никогда не заходящие звезды Арангаса вслед за Колодой поворачивались в извечном осуохае вокруг восьмилучистой Северной Чаши. Нескончаемо сыпались в прозрачную Коновязь Времен невидимые хвоинки времени с кроны Ал-Кудук. На месте их безостановочно вырастали новые… Но что это? Круг Воителя словно расколол небо на две половины! Крылатая Иллэ сияющей пылью развеяла между Арангасом и Колодой свой вьющийся хвост. Смотрящий Эксэкю побледнел и стал едва заметным!
Сандал застыл в испуге, заметив, что демоница Чолбона, которая обычно убегает ночью на колдовские гульбища, светит ярко и воинственно. Сластолюбивый лик ее угрожающе приблизился к Земле, соперничая со светом Северной Чаши. Почудилось, что семизвездный Юргэ́л, возлюбленный демоницы, устремил к ней трескучие ледяные пальцы. Глянешь – и мертвенный холод прокатывается в крови!
У звезд скорое время. Человеческий год равен для них двенадцати щелчкам пальцами. Через три двадцатки звездных щелчков, то есть примерно через пять земных весен, Чолбона соединится с Юргэлом. А лишь только это случится – не миновать беды! На все небо вспыхнет ослепительный поцелуй звезд, вызывающий длительное затмение Солнца и небывалое смешение стихий. Круг бытия неизбежно накренится, а то и ничтожной пылинкой сорвется в черную бездну вечности. В неисповедимом времени так, может быть, не раз происходило с подсолнечными мирами! Не потому ли последние весны неустойчивы в погодах и загадочны в событиях, будто полны смутных предчувствий? Неужто Срединную ожидает гибель?..
Остаток ночи Сандал провел в беспокойстве. В обрывках тяжелой дремы виделись целующиеся звезды, к которым он лез с топором по удлиненной до неба лестнице Каменного Пальца. Но лишь поднимал топор, намереваясь срубить бедовую голову Чолбоны, как ее лик, злорадно ухмыляясь, оборачивался хохочущим лицом девочки Илинэ. Дочь багалыка раскачивалась на лучах, словно на качелях… А в мучительном предутреннем сне на опрокинутом помосте запрыгали дети с глумливыми звездными лицами. Вращаясь на Арангасе вокруг оси Ал-Кудук, они загадочно подмигивали Сандалу и смеялись, смеялись, смеялись…
Жрец отшатнулся в ужасе, забыв о лестнице и лукавых пророчествах неба. Он ничего не видел вокруг, кроме детских лиц с блестящими от смеха щеками, и падал, переворачиваясь в черном воздухе, в живую темень неба, ощущая в груди щекотную пустоту.
Когда Сандал проснулся от раздавшегося наяву крика, не сразу понял, что кричал он сам.
Весь в холодном поту, жрец выпил чашку ледовой воды с успокоительной Каменной смолой. Лежа с закрытыми глазами в ожидании, когда угомонятся смятенные мысли и тело, призвал к внутреннему зрению верховного Ньику. Невозмутимый образ седобородого наставника иногда помогал сдерживать бешено скачущий ток крови. Может, мудрый старец, бывший Санде за отца, подскажет, как избыть насылаемую звездами напасть.
Многим помог в своей долгой жизни Ньика. Многие почитали верховного ближе родича, а себя мнили его духовными детьми… Дети, дитя. Внезапно в груди кольнуло: а что это значит – иметь дитя? Сандал с удивлением прислушался к сердцу, занывшему тонко, с неведомой доселе блаженной печалью. Не будь он жрецом, нянчил бы внуков… В голове, утихомиренной целебной силой снадобья, выплетались непривычные, гибкие думы.
Не волен человек, проникнув в прошлое, переделать собственное детство. Не может взять за руку себя, ребенка, и повести за взрослым собою, оберегая от всего, что сделало болезненной память о детских веснах.
Белый Творец недаром явил нынче небо с яркими звездами. Не зря снился сон с насмешливыми детьми. Теперь бы не опоздать, взять эленских сорванцов за руки и направить на безгрешный путь. Сандал усмехнулся, представив, как выступает по горной тропе в окружении галдящих пострелят и, минуя Каменный Палец, торжественно ведет их дальше, к заоблачному миру…
Стоит детворе разок побывать здесь, и – прощай, спокойствие! А там в жреческое селение нагрянут дотошные матери, приковыляют любопытные старухи, востроглазые девицы зачастят якобы по ягоды… Это ли не напасть?
Недавно, обходя заповедные горы, Сандал заглянул в пещеру Скалы Удаганки. И что там обнаружил! Дерзновенная дочь багалыка отважилась изобразить на левой стене крылатую кобылицу!
Смелый рисунок потряс воображение жреца. Вначале он, жутко разозленный, собрался отправиться к легкомысленной Лахсе и отчитать женщину за недосмотр за своевольным ребенком. Следовало раз и навсегда запретить нравной девчонке где бы то ни было живописать существа, имеющие души!
Мечась в ярости, Сандал надергал мха, в ручей окунул. Хотел начисто вытереть стену… Но подошел ближе и остановился.
Он долго стоял перед рисунком, рассеянно теребя клочья мокрого мха. Не заметил, что вода залила полу дохи и капает на торбаза. Гневные мысли еще продолжали вертеться в голове, а душа неожиданно бурно им возразила, искренне изумляясь и радуясь зрелому мастерству девочки. Несмотря на сошедший в горы вечер, освещенная последними лучами солнца кобылица была светла и прекрасна, как весеннее утро.
…Две белые лилии распустились нынче в озере Травянистом, когда облетела черемуха. Белизна цветов была безупречной – матовой и глубокой. В чистоте линий таилось совершенство. Точеные лепестки горели на темной глади воды, словно застывшие язычки белого пламени. Казалось, не вспыхивают они, чтобы только не испугать человека своей победной красотой…
Жрец не мог заставить себя дотронуться мхом до стены, как не мог сорвать прекрасный цветок.
Почему девочка нарисовала крылатую Иллэ? Не узрела же ее где-то въяве! Но это она, это Иллэ, предводительница табуна небесных удаганок! Иссиня-черный, выпуклый глаз кобылицы косился на жреца живо и настороженно. Сандал вгляделся внимательнее. Заметил щербинку, из которой, как из-под века, выступал круглый камешек-глаз.
Не обошлось без джогура. Кому, как не Сандалу, знать, от кого унаследовала девочка волшебный дар видеть невидимое и делать то, что недоступно другим! Незабвенная жена багалыка, нежная Нарьяна, могла вызывать небесный огонь. Ее дочери трехликий Кудай подарил великое умение живописать души… Что ж, славный и, может быть, не тщетный жребий. Рисунок Илинэ вызывал трепет и восхищение, пробуждал желание поклоняться подлинной красоте… Ах, как жаждал когда-то молодой Санда, Такой-же-как-все, живя в селенье Ньики, быть хозяином волшебного джогура! Но Сандал не завистлив. Нет, не завистлив, потому и не алчен. Он искренне рад чужому дару.
Жрец тихо попятился к валуну, не имея сил оторвать взгляд от чудесного рисунка, который нравился ему все больше и больше. Заставил себя отвернуться, обогнув камень. Непонятно отчего легкий, светлый, будто только что озаренный, поспешил к дому.
– Экая птаха, – бормотал он в жалости, вспоминая первый день Илинэ на Орто. – Экая странная птаха!
Напрочь запамятовал о проверке жреческих гор. Перед глазами продолжался чудесный полет крылатой Иллэ.
Сандал никому не обмолвился ни о рисунке, ни о джогуре Илинэ. И ей ничего не сказал. Зачем? Никто, кроме него и девочки, сюда не ходит. Пусть Скала Удаганки, хранительница всяких тайн, оберегает и этот секрет.
…После тяжких снов жрец тяжело вышел навстречу восходу. Неверным шагом двинулся к Каменному Пальцу.
– Алчность – вот что губит людей, – лился шепот Сандала в уши странствующего ветра. – Благодарю Тебя, Белый Творец, за то, что Ты избавил меня от алчности и зависти. Мне ничего не нужно от людей, ничего не нужно от Тебя. Ты знаешь, я не имею в доме лишних вещей, стараюсь обойтись малым. Ем лишь столько, сколько необходимо для поддержания жизни в моем бренном теле. Единственное мое желание, которому я усердно служу и буду верен до ухода по Кругу, – чтобы люди поняли и познали Твое бесконечное величие и не мнили о себе высоко.
Губы Сандала говорили привычные слова, а в сердце густела тревога. Холодные пальцы звезд. Смеющиеся дети. Илинэ. Его вина перед багалыком и девочкой.
Утекло то время, когда Сандал не чувствовал вины за собой и был свободен. В последние годы он каждое утро выплачивал дань совести за содеянное десять весен назад. Невинные лучи озаряли открытое темя, а он не мог принадлежать небу всецело и безраздельно. Озарение, правда, все же случалось, но редко бывало ликующим и невесомым, как прежде. Сердце тяготил грех обмана. Теперь жрецу казалось, что совершил он его по наущению всезнающего духа с глазами-сосульками, который приснился в памятную ночь Осени Бури. Невозможно быть праведным, позволяя себе грешить втихомолку. Творец видит все. Творец знает, чья дочь Илинэ.
Сколько раз хотелось Сандалу признаться в истомившей его тайне на общем сходе! Сколько раз представлялось в покаянных мыслях, как поведут себя багалык, жрецы и старейшина, что скажут люди, вонзив в него копья осуждающих глаз!
Но – нет… Что хорошего принесет это запоздалое признание тем, кого умышленно или ненароком задела его трижды клятая ложь? А что станет с ним? Дрожащий, придавленный веснами, убеленный сединами, будет стоять перед рядами схода криводушный жрец, гадкий обманщик, принародно опустив повинную голову, как напроказивший мальчишка. Дескать, простите, люди добрые, я больше не буду? А после – посох в руки и снова по кругу Земли. Но уже не почитаемый человек, а всеми отринутый лжец, гонимый с насмешкою и позором. Как жить без Элен и зачем тогда, вообще, жить?!
Не было дня, чтобы он не пожалел о словах, притянутых горячей кровью гнева и высказанных Хорсуну в миг его высшей скорби. Не было вечера без раскаяния о взятом на душу грехе лжи.
…И не было ночи, чтобы та же горячая кровь не приманивала к застарелым обидам Сандала мстительного удовлетворения. Острой занозой носилось оно в его истонченных венах все десять весен. Кровь искала себе оправдания и выстукивала в висках: не зря был наказан Хорсун, живущий вопреки заветам! Может, он, главный жрец, хорошо изучивший человеческие нравы, избран быть орудием наказания надменного багалыка?
В конце концов, Сандал отомстил не за себя. Он отомстил за Белого Творца.
В полдень жрецы собрались в общей юрте у подножия утеса. После благодарения богам Сандал поведал о движениях звезд. Рассказал и о детях, смеявшихся в его сне.
– Я тоже заметил, что Круг Воителя небывало ясен в последнее время, – молвил старший жрец Эсере́кх, – но нет у нас звездных пастухов, чтобы звезды над Элен паслись спокойно, подобно коровам на аласе. Тут не помогут и бесконечные обряды отвода зла. Придется смириться, ждать и верить, что Белый Творец вмешается в провидение. А вот дети, скажу я вам, и меня беспокоят. Все чаще стали рождаться в долине необычные чада. Разве не удивительно, что доныне безгласный девятивёсный Билэр, сын старца Мохсогола вдруг заговорил чисто, бойко и сплошь какими-то загадками? Или, опять-таки, Айана, младшая дочка нашего старейшины Силиса. Недавно я посещал свою престарелую матушку, так она сообщила мне, что своими глазами видела, как девочка залезла на макушку Матери Листвени!
– Не может быть, – усомнился Сандал. – Это дерево слишком высокое. Я не знаю человека, который мог бы похвастать, что когда-то добрался до его вершины.
– Матушка моя стара, но на зрение не жалуется, и с головою у нее все в порядке, – возразил Эсерекх. – И это не все из слышанного мною о странностях теперешних детей. Говорят, сын воительницы Модун Болот легко поднимает над головой осеннего теленка, хотя мальчишке всего двенадцать весен! А горбун Дьоллох с его рано вызревшим джогуром певца-хомусчита? Слушая его, в оторопь входишь…
«Птаха, – подумал Сандал, – никто не знает о ее джогуре!»
– Родственница просила меня обезопасить ее сына Кинтея от кузнецова отпрыска, – вспомнил Абрыр. – Все уши прожужжала, что мальчишка без всякой причины преследует парня.
– Наследник Тимира? – удивился Эсерекх. – Преследует? Верно люди говорят: «Если птица откладывает одно яйцо, оно чаще всего оказывается болтуном».
– Колдуном, колдуном, – закивал Абрыр, недослышав из-за того, что Отосут рядом скрипнул лавкой. – Вскормыш Лахсы едва не убил моего племянника Кинтея – плюнул в лицо ему ядом. Друг племянника Топпот сказывал, будто заметил во рту мальчишки жало змеи! А Кинтей вроде бы видел, что сын кузнеца таскает в кошеле на груди мощи какого-то бесенка…
Обычно спокойный и сдержанный Отосут резко вздернулся:
– Злобные, глупые враки! Я знаю Атына и его друзей. Они ничем не хуже остальных, а в чем-то гораздо лучше.
– Однако ребятишки-то не такие, как все, – проговорил Эсерекх, сокрушенно покачивая головой. – Странные чада… И ходят почему-то вместе. Я часто их вижу.
Абрыр с едкой усмешкой глянул на травника:
– Кто их не видел! Вся компания в сборе, если в ней еще эта слепая лечея Эмчита. Колдунья, которую Отосут так почитает, что готов пропустить ради нее вечернюю молитву, как было вчера!
Отосут промолчал. На днях он получил очередную отповедь за встречи с Эмчитой. Сандал кинул на Абрыра хмурый взгляд. Не по душе пришлось замечание костоправа, похожее на донос… Чуть повысил голос:
– Появление в долине детей с сомнительными шаманскими наклонностями, бесспорно, дурной знак иного мира. Похоже, бесы насаждают в детях темное волшебство.
– Скорее, Белый Творец пытается оградить шаткое бытие рождением лучших людей, – пробормотал строптивый травник.
– С Осени Бури тянутся смятые весны, – обронил малоречивый жрец Намыче́й.
– Тогда были торжища. Нынче они прошли спокойно, а следующий торговый год обещает стать особенным. Ведь он из тех, что чуть длиннее обычных весен, – вздохнул опасливый Эсерекх. – А тут как раз началась какая-то возня сверху и снизу. Не намереваются ли ближайшие миры к той поре сразиться на Орто?
– Воительница Модун вздумала учить мальчиков ратному искусству, – ввернул Абрыр. – Кое-кто уже и настоящие мечи ковалям заказал.
– Вот как? Багалыку о том известно?
– Он и дозволил.
– Женщина возжелала стать наставницей ботуров, – приподнял брови Сандал. – Добро… Почему бы и нет, если она, говорят, не хуже военного человека-мужчины владеет мастерством сражений. К тому же сам багалык не против, чтобы руки мальчишек до Посвящения познали мужескую сладость оружейного звона…
Изумленные непривычными для главного речами, жрецы помалкивали. А он продолжал, задумчиво глядя в окно и не замечая, что похрустывает пальцами по недавно закравшейся привычке:
– Вода нежна, но в половодье сметает все на своем пути. Огонь дружелюбен, но может спалить лес. Дети слабы, но, повзрослев, способны разрушить мир… Неприметен шаг, ведущий к кривой дорожке. Избранные искушаемы сильнее других. Пока странные чада не созрели, не поздно проследить за ними, научить избегать ловушек. Смирение подготовит их к назначенному жребию.
– Противостояние искусам приходит с опытом, – тихо сказал Отосут. – А можно ли научить опыту? Он неповторим.
Сандал отмахнулся:
– Ребята уже прошли три начальных витка девятиободного Круга Разума: Наследство предков, Открытые окна и Шагающую любознательность. Теперь они находятся в витке Спорящего сознания, в поиске истины и себя в ней. Этот возраст пока что гибок и восприимчив. Вот и надо подвести неопытные души к правильной вере. Повзрослев, в веснах следующих витков – Впередсмотрящей мечты и Творения жизни – они будут меньше ошибаться. Если дети, от которых, судя по всему, зависит грядущее, не справятся с бременем джогуров и поддадутся искушениям, демоны хлынут на Срединную.
– А если не поддадутся?
– Тогда эти избранные, возможно, спасут Орто и жизнь, – буркнул главный жрец.
Эсерекх закатил умильные глазки:
– При добром исходе, чего мы все искренне желаем нашим маленьким волшебникам, у них самих появится возможность, пройдя шесть оборотов разума, перейти к седьмому – витку Вдумчивой мысли, а затем и к восьмому – Мудрого созерцания.
– Вы назвали восемь витков девятиободного Круга Разума, – подсчитал Абрыр. – А как называется девятый?
Сандал потер шрам на щеке:
– По-разному. Одни говорят, что это виток Высшего духа. Другие называют его Божественным смыслом, третьи – Совершенством великих. Но настоящее имя девятого витка никому не известно. Я не слышал о смертном, достигшем его.
Перед выходом главный жрец обернулся:
– Как только стада покинут летние пастбища и народ вернется на зимники, соберем детей и побеседуем с ними.
– Сумеем ли вызнать всех отмеченных? – засомневался Эсерекх.
– Сумеем.
– Где станем разговаривать со странными чадами?
Сандал замешкался. Видно, еще не думал об этом.
– Мало ли где! – Лицо его вспыхнуло и правое опущенное веко затрепыхалось. – Здесь, – буркнул сердито, словно кто-то его разозлил.

* * *

Верхушки жердей урасы – хорошие пометки для ночных наблюдений за движением луны и звезд, а берестяной дом Силиса самый высокий. Торопясь к летнику старейшины, Сандал издалека приметил у озера Травянистого вооруженных луками детей. О них он с сегодняшнего дня думал не иначе как о «странных». Сам не зная зачем, жрец подкрался ближе и спрятался за большой березой. Береза белая, и он в белом – незаметно. К тому же маленькие лучники повернулись к озеру, где на мелкоте плавал сосновый чурбачок с нарисованной углем мишенью.
Рослый рыжий мальчишка Болот учил Илинэ стрельбе. Рядом крутились младшая дочка Силиса, Атын, кузнецовский взращенец Лахсы, и худенький малец с всклокоченными волосами – последыш старого табунщика Мохсогола. Билэр – кажется, так зовут ребенка, если верить сегодняшнему жужжанью Эсерекха. Вместо того чтобы играть птичками и зверями, вырезанными из тальниковых веток, как обычные дети их возраста, эти своенравные чада предпочли взрослые забавы, таящие в своей сути жестокость.
Сандала неприятно поразила куча поверженных птиц – крякв, чирков, шилохвостей у ног рыжего сына Модун. Вид безжизненно опавших утиных головок и крыльев, недавно звеняще-упругих, а теперь некрасиво откинутых по бокам, был жалостен и одновременно отвратен. Так всегда жалок и омерзителен облик извечной добытчицы Ёлю… Знать, паренек с утра прошвырнулся по утиным озерам. Не привыкать ему проделывать бреши в стаях для стола в Двенадцатистолбовой. Добро еще, что из шалости не набил кукушек и воронов – зловредных птиц, в которых вселяются шаманские духи.
По всему было видно, что Илинэ не особенно нравилось стрелять. С трудом удерживала на весу тяжеловатое оружие. Рыжий помогал, стоя позади. На голове девочки красовался пышный венок из поздних одуванчиков. Илинэ сняла его и нацепила на куст шиповника, чтобы не мешал целиться. Оснащена она была отлично: рогатый двухслойный лук, берестяное налучье, стрелы с орлиным опереньем в узорном колчане. Откуда взялось столь роскошное снаряженье?
Сын Модун показывал, как удобнее ставить ноги, до каких пор оттягивать тетиву, чтобы стрела не улетела далеко. Луки имелись у всех, кроме смуглой, вертлявой дочери Силиса. Но ее это вовсе не печалило. Она бурно радовалась всякому попаданию. Если кто-нибудь давал промашку, бросалась к воде доставать копьецо. Наконечники тянули стрелы ко дну. Шаря крючковатой палкой по травянистому мелководью, девочка ловко их добывала. Ни разу не ошиблась, где нырнуло маленькое орудие.
Илинэ промахивалась чаще мальчишек и виновато говорила:
– Перья остались, мясо улетело…
Проследив за ее напряженным взглядом, Сандал понял: жалеет уток, убитых рыжим.
Жрец оказался не единственным, кто разгадал терзания девочки.
– Неслучайно попадание стрелы, – сказал Болот. – Значит, эти птицы были ленивы или неосторожны. Они бы все равно погибли в пути.
– У птиц, как у людей, что ли, нрав разный? – спросил Билэр.
– Конечно, разный. – Болот взял лук у Илинэ, вложил его в налучье и повесил на ветку вместе с колчаном.
Ребята тоже отставили луки. Подтягивая палкой к берегу чурбачок, мальчишка продолжил вполголоса, чтобы не потревожить духов птиц, еще витающих рядом:
– У всех свое – нрав, голос, озера, еда, полет. Гуси летают углом, лебеди – парами, утки – как копье с тупым наконечником, а кулики – как осиный рой. Осенью птичья стража суровее, чем весной. Подлетков берегут. Для них первый год погони за убегающим теплом самый трудный… Мясо уток по осени разное. Шилохвостей, что сидят на низком озере, заросшем поверху травой с колосистыми цветочками, лучше не бить. От луковиц этой травы мясо уток становится с неприятным душком. Наш мясовар Асчит учил меня определять по вкусу дичи, в каком из озер долины утка чаще всего паслась. Мясо вбирает дух воды и растений. Потому я стороной обхожу озера с ряской, даже если уток там завались. Только нырков в любом месте стреляю. Вкус их нежной плоти не перешибает и трясинная гниль.
Сандал покрутил головой, дивясь охотничьим познаниям парнишки и дерзкому перечислению имен птиц. И тут закурлыкали гуси. Дети возвели взоры к небу. Четкий клин пронзил поблекшее предосеннее небо. Рыжелапчатые дружно поднялись на крыло. Стаи, навостренные к долгой дороге, проверяли летные навыки первогодков.
Жрец придержал вздох. Едва ли треть доберется до теплого предела земли, где зелень круглый год, зимы нет и жить людям и птицам легко… Оставаться бы там пернатым, жировать на тучных озерах и в безмятежных укромах зачинать новых птенцов. Но так уж устроено сердце у живых существ – не нужна им благодатная земля, сколько бы ни было в ней довольства. Потому что она – чужая. Видно, потому и название у нее такое – Кытат, что значит «превозмоги». Превозмоги и вернись.
Сандал бесшумно нагнулся и захватил в ладонь горстку дерна, отдающего озерной травой и увяданием близкой осени. Земля высыпалась сквозь пальцы. В руке уютно остался лежать камешек, круглый и чуть надтреснутый сверху. Груды таких камней, прозрачно-желтых, источенных волнами и пронизанных солнцем, украшают берега Большой Реки.
Гусей в небе уже не было. Их сменили беркуты – пара и слеток. Они кружились, зависая над озером, словно кого-то высматривали. Заглядевшись на орлиный полет, Сандал покачнулся. Обнаружил себя. Дети повернулись к березе и замерли.
– Вчера ночью он следил за звездами, – привстав на цыпочки, громким шепотом сообщил лохматый Билэр в ухо рыжему.
– Да будут благословенны дни ваши, – вышел из-за дерева Сандал.
Дети знали, как отвечать, и нестройным хором поприветствовали:
– И твои, главный жрец.
Их глаза были настороженными. Сандал кивнул Билэру, чьи вихры от испуга встопорщились еще сильнее.
– Я случайно услышал твои слова, сын Мохсогола. О каких звездах ты вел речь?
– Сказал то, что пришло на ум.
– Откуда тебе известно, что я следил за ними?
– Не знаю…
– И часто приходят тебе на ум слова, которых ты не можешь объяснить?
– Он знает, что было с человеком вчера и будет завтра, – протараторила резвая дочь старейшины. Жрец заметил коричневую родинку на ее смуглом лбу. «Печать звезды» – называют такую отметину.
– Не дано мыслям человека сновать по времени, как рыбам в реке.
– А мысли Билэра – могут! – возразила девчонка.
Сандал вопросительно воззрился на Билэра:
– Это правда?
– Да. – Мальчик развел руками, показывая, что не понимает, как это получается. Глаза его были чисты и простодушны.
«Не лжет», – убедился Сандал. Взволнованному жрецу вдруг вздумалось сейчас же испытать силу детских джогуров. Он протянул вперед крепко сжатые кулаки.
– В одной моей руке что-то есть. В какой?
Угадали все, кроме Илинэ. Но Сандал не раскрыл ладони.
– Что это?
– Камешек! – не задумываясь, выкрикнула с загоревшимися глазенками дочь Силиса.
– Правильно, только договоримся: если знаете ответ, не надо кричать, просто поднимите руку. Какого цвета этот камень?
Нетерпеливая смуглянка первой вздернула ладошку кверху. Несмело подняли руки остальные.
– Говори, – велел Сандал Атыну.
– Желтый, – сказал мальчик.
– Прозрачный или нет?
– Если приставить к глазам, сквозь него видно солнце.
– А внутри камня что видно?
– Мелкие крапинки, похожие на семена.
Сандал с некоторым разочарованием отметил, что Илинэ не откликнулась ни на один вопрос. Значит, джогур птахи умеет только рисовать…
– Какой формы камешек?
– Он круглый, – поспешил ответить Билэр. – С трещинкой.
– Эй, надо руку поднимать! – возмутилась дочка старейшины.
– Где я его взял?
– Вон там, – младшие одновременно указали на землю под березой.
– Откуда вы знаете, что в кулаке у меня именно такой камень?
Билэр пожал плечами. Бойкая девчушка туманно пояснила:
– Он тебе приглянулся.
– Верно, – жрец, улыбаясь, раскрыл ладонь.
Как они, такие проницательные, не углядели его за березой? Вероятно, зрению их джогуров необходима сосредоточенность, чтобы видеть насквозь. Успеется рассказать Силису о загадках звезд. Тут дети, сами еще большие загадки.
Захотелось взойти с ними на Каменный Палец. В конце концов, священный утес принадлежит не ему одному… Жрец прикусил язык, не понимая собственных порывов. Он ощущал, что, старый и умудренный веснами, не властен над этими маленькими людьми. Рядом с ними взыграло и возликовало его далекое детство, словно желая добрать, пережить, прочувствовать то, чего было лишено. Сандал помнил себя в малых веснах, полных непосильного труда… Но, выходит, только помнил, а не знал! Он и теперь не мог постичь сегодняшнюю свою душу.
– О чем ты думаешь? – донесся до него приглушенный голосок переставшего стесняться Билэра.
– О звездах, – мешкая, пробормотал жрец.
– Я знаю загадку о звездах, – сказал мальчик. – Белые цветы по ночам распускаются, а к утру увядают. Старик Кытанах говорит, что есть звезды, любящие ветер. А есть такие, которым нравится снег. Они движутся по Кругу, как солнце и луна, и нагоняют зиму и лето. Среди звезд у людей водятся враги и друзья.
– Это так, – вздохнул Сандал. – А еще звезды предупреждают людей о несчастьях, грозящих Орто. Для того чтобы беда не случилась, каждому человеку надо побороть свои недостатки. В нас, как в небе, тоже живут враги и друзья. Алчность воюет с щедростью, искренность – с ложью… В сердце человека – в середке, из которой исходят корни памяти и гнездятся поводья Сюра, ведут бой разные чувства.
– В середине, как на Орто между Верхним и Нижним мирами?
– Да, как на Орто.
– Белый Верхний мир дает рождение, черный Нижний – смерть… А Орто?
– Разноцветная Орто между ними есть жизнь.
– Люди живут между добрыми богами и злыми духами, – принялся рассуждать Билэр. – Богам без нас неинтересно. Кто станет хвалить их и угощать? Духи же существуют затем, чтобы помогать или вредить. Без них людям скучно. Боги, люди, духи – все нуждаются друг в друге.
Если бы эти святотатственные слова вылетели из уст взрослого человека, Сандал быстро осадил бы крамольника. Но тут говорило наивное дитя, невежественное в своих мыслях, поэтому жрец сказал:
– Белый Творец – вот кто истинно велик над всеми в мирах и не нуждается ни в ком.
Дочь старейшины тотчас же спросила:
– Разве это хорошо?
Сандал растерялся, тщась найти исчерпывающий ответ.
– Творец одинок? – подхватила Илинэ.
– Нет, ведь Он создал богов, звезды, Землю, всех нас, – запутался Сандал. – Он смотрит на нас, чувствует каждого… любит…
Вопросы странных чад приводили его в изумление и оторопь. Взрослые не пытали ни о чем подобном. Жрец со стыдом подумал, что не знает ответа. А еще впервые пришло на ум, что Белый Творец, может быть, совсем не такой, каким он Его себе представляет.
– Чувствует и любит – это хорошо, – кивнул Болот. – Значит, похож на человека.
– А какое из чувств самое плохое? – спросил Билэр.
– Думаю, алчность, – Сандал пригладил встрепанную макушку мальчика. – Алчный человек не замечает, как еда и вещи понемногу захватывают власть над ним, потому что видит мир животом.
– А умный как видит?
– Головой.
– А добрый – сердцем?
– Да.
Вопрос задала Илинэ. Коротко глянув на нее, Сандал сник, подавленный неожиданной мыслью.
Заурядное желание простого человека иметь много вещей ничто перед жаждой власти. Под ее тонким покровом кроется куда замысловатее алчность. Недаром говорят, что пестрота птицы – снаружи, а человека – внутри.
Билэр потеребил за рукав. Спохватившись, Сандал постарался вернуться к устойчивым мыслям. Не время разбираться в себе.
– Расскажи о том, что сказали тебе вчера звезды, – попросил мальчик.

Домм третьего вечера. Орлиная месть

Спускаясь с горы, Олджуна увидела кое-что интересное. Главный жрец, укрывшись за большим деревом у Травянистого озера, подглядывал за стреляющими из луков детьми. Тогда и она бесшумно приблизилась к ним, хоронясь за кустами.
Сандал почти слился с белой корой березы. Жрецы всегда одеты в белое. Будто малые дети, еще не прошедшие Посвящение в люди у священного огня на празднике Новой весны. Наверное, озаренным мнится, что белый цвет подчеркивает их праведность… Смешно!
Олджуна не верила жрецам, как не доверял им Хорсун. Она прекрасно помнила железные пальцы мерзкого старика на своем ухе, когда он поймал ее в запретном жреческом околотке. Пускай Сандал пускает пыль в глаза выжившим из ума старухам и глупым недоросткам. Других не обманешь внешней белизной. Разве безгрешные люди подслушивают чужие разговоры, хотя бы и детские?
В небе гоготнули гуси и прервали презрительные размышления Олджуны. Птицы летели красиво и громко, оставляя за собой теплый ветер и смутную печаль. Плавно снизились и опустились на озеро за еловым распадком, где выводили птенцов. И почти тут же под облаками показались беркуты! Знакомцы со слетком…
Орлы тихо закружились над Травянистым, кого-то высматривая на берегу. Олджуне ли не знать – кого… Но страшно не было. Ловко спряталась в густых кустах, не видно ни сбоку, ни сверху.
…Лето Олджуны проходило под знаками тройного круга: барлор, волки, орлы. И снова – орлы, волки, барлор. Барро был наваждением, сладким угаром, желанным безумием. Вдвоем они, обнявшись, носились, бродили, спали в лесу, как молодые красивые звери, дышали потрескивающим от зноя и ветра смолистым воздухом. Им было хорошо. Потом барлор исчезал без прощания, незаметно и резко. Кажется, только что тут сидел, еще примятые былинки не успели распрямиться, а человека уже не видно нигде.
Всякий раз Олджуна чувствовала себя отчаянно одинокой, осиротевшей, покинутой навсегда. Чудилось, что Барро нет, не было в помине. Ведь невероятно, что стража не ведает о разбойнике, что приблудился к урочищам Элен едва ли не на два лунных осуохая.
Иногда Олджуна удивлялась себе словно со стороны: ветром, что ли, желтоглазый морок ей принесло из-за Хорсуновой нелюбви? Но тотчас же ярко и живо всплывали в памяти глаза Барро, полные золотого огня, наклон высоко посаженной головы и шепот, щекочущий ухо: «Олджуна, Олджуна!» Он выучился произносить ее имя правильно. А больше так ничего и не говорил на языке саха.
С тех пор как она начала встречаться с барлором, будущее представлялось расплывчато. Даже близкое завтра, не загадывая наперед, милосердно отдалялось в туман, чтобы не загромождать голову лишними переживаниями. Олджуна жила сегодняшним днем, страшась мыслей о неизбежном уходе Барро. Предполагала, что однажды он вот так же скроется, не прощаясь, умчится в тепло своей хищной стаи. Готова была ждать его зиму, лишь бы вернулся весной…
Волков Олджуна воспринимала как дальних родничей Барро. Теперь она много знала об их жизни. Ноги ее умели плясать вьющийся волчий танец. Горло – выводить тягучие песни, которые ввергали в испуг все живое в долине. Думы о волках волновали кровь, грудь распирало гордое чувство тайного единства с ними.
Скоро, совсем скоро соберется вместе бесстрашная стая! Обычно звери не охотятся по-крупному поблизости от логова. За дальними горами у ничьих водопоев довольно добычи. Табуны и стада эленцев не должны пострадать. Угнездившиеся в долине волки не допустят к ней сторонних зверей, норовящих безобразничать в чужих владениях. Но если волчатам случится по недоразумению разодрать какого-нибудь домашнего щенка, что решит себе на беду прогуляться по лесным тропам, люди не простят. Стая может не отправиться на оленью охоту в Месяц опадания листвы, и вообще никогда. Прибылые вырастут к тому времени почти со взрослых собак. Но ума не откликнуться на обман, коварный манок с волчьим голосом, у них вряд ли достанет. Ведь не только барлор искусен выводить вой серых. Среди охотников тоже встречаются мастаки. Тут и облавы не потребуется, любопытные глупыши сами явятся на незнакомый призыв, а следом обнаружат себя старшие.
Олджуна очень желала волчатам дожить до той великой охоты, когда каждый завалит своего первого ветвисторогого. И пусть третьей зрелой весной извечный зов продолжения рода ворвется в их молодые сердца, чтобы стали они зачинателями новых стай в других, чужедальних местах.
Хищные звери приводили Олджуну в восхищение и почтительный трепет. Но хищные птицы, такие же златоглазые, как барлор и волки, мешали ей. Проклятые беркуты просто бесили! Они часто парили неподалеку втроем, с набирающим силу слетком. Гулять по долине стало опасно.
Не смысля в языке барлоров, Олджуна не могла пожаловаться Барро на орлов. Да и не сумела бы объяснить, почему много весен назад беркут едва не унес ее куда-то на глазах у людей. Она и сама постоянно ломала над этим голову. Олджуна не сказала бы барлору о преследовании орлов еще и потому, что он был с ними заодно. Хищники всегда хорошо понимают друг друга. Барро горд и неустрашим, но осторожен, как всякий зверь. Непостижимая ненависть орлов к Олджуне способна встревожить, внушить ему худые думы, а то, чего доброго, и отвращение… Порою она видела, что он чем-то озабочен, и ловила его рассеянный взгляд. О чем думал златоглазый? Об их неопределенном будущем или о красивых девушках лесного разбойного племени, к которым потянулось вдруг заскучавшее сердце? Тоска начинала крушить Олджуну. Уйдет барлор, оставит ее орлам. Злые птицы, видно, собрались перезимовать.
Лучше бы она родилась по-настоящему зверем. Лосихой, рысью или той же волчицей. Тогда в ее голове не пускали бы корни тягомотные человечьи мысли, вечно полные неясной вины. Все знакомые звери любили Олджуну. Но прозорливые орлы чуяли в ней врага, а она, хоть и не сделала им ничего дурного, невольно чувствовала себя в чем-то неправой. Это было несправедливее всего! Исподволь пришло убеждение, что и Хорсун всегда подозревал в ней какой-то изъян из-за того случая с беркутом. Не зря же небесный родич, сын божественного Эксэкю, невзлюбил падчерицу багалыка.
Орлы – вот кто отвернул от нее любовь Хорсуна, сделал пыткой их совместную жизнь. Вот кто породил в душе Олджуны мятущийся страх и несвободу!
Мысль о безосновательном вреде, нанесенном ей орлами, незаметно заплодоносила в Олджуне встречной злобой. В печени скопилось и вскипело горючее желание мести. Понемногу укрепилось решение досадить лютым птицам так, чтобы сполна вернуть им долг – жестокую душевную боль, которую они ей причинили. Вот и теперь, сидя в укромных кустах, Олджуна аж затряслась от гнева. Легко орлам рыскать сверху, понуждать в прятки играть, слетка натаскивать на нее, будто пса на зверюшку!
Чуть не забыла о Сандале, который скрывался неподалеку. Пропустила миг, когда чуткие дети его засекли. Жрец поприветствовал ребят и, как ни в чем не бывало, беседу с ними завел.
Ох, наконец-то беркуты, нарезав несколько медленных кругов над Травянистым, улетели к гусиному озеру. Знать, выполнили на сегодня слежку, отдали долг своей ненависти к Олджуне. Есть мучителям тоже надо. До ночи будут парить над стаей высоко и неподвижно. Глупые гуси вначале поволнуются, а потом напрочь забудут об опасности. Загалдит-загогочет озеро, как многоречивый базар. Самый удобный миг для промыслового урока слетку – рушиться с неба тяжелым камнем. И со смертным криком забьется в безжалостных когтях орленка опрометчивый первогодок-ровесник…
Старикашка Сандал лопотал о чем-то. Олджуна не слышала. Взгляд ее приарканился к луку и колчану Болота. Снасть висела на ветке совсем недалеко.
В голове раздался голос, будто вселенный кем-то извне, еще и шепелявый. Так было, когда Олджуна решила отравить воинов, чтобы досадить Хорсуну. Этот же голос подучил ее тогда собрать зеленые грибы-мухоловки, высушить их и подсыпать в напиток. «Ты ведь знаеш-шь, ботуры не умрут, – ползучими змеями шипели мысли в мозгу, – они прос-сто понедуж-жат немного. Никто на тебя не подумает, никто не улич-чит. Давно пора проуч-чить багалыка. Притворис-сь больной. Поглядиш-шь, как отнес-сетс-ся равнодуш-шный к тому, что ты тож-же отравилас-сь…»
После Олджуна ругала себя за ужасный поступок, жалела воинов и Хорсуна. Но тут она обо всем забыла. Шепот вился вокруг головы, обволакивал ее изнутри, внушал страшную мысль, от которой тело бросило в жар… А спустя несколько мгновений мысль уже не показалась столь уж страшной.
Болот, кажется, принес снаряженье для Илинэ. Для той самой девчонки с кудрявыми косичками, на которую Кинтей, добытчик воспрещенного рога Водяного быка, так удачно свалил отравление воинов. Разговор, судя по всему, обещал быть долгим. Ни дети, ни жрец не замечали ничего вокруг. С нечеловеческой быстротой Олджуна скользнула к снасти, схватила лук и выдернула из колчана стрелу. Теперь к гусиному озеру и обратно. Орлы увлечены охотой, навряд ли догадаются, что кусты шевелит не ветер, а меткая и непреклонная рука мстящей Олджуны.
Она кралась, прижимаясь к кустам и елям, пачкая платье липкой смолой, бежала, перепрыгивая через овражки. Лишь бы дети не хватились лука. Оружие окажется на прежнем месте через четверть варки мяса. Ну, может, через треть…
Олджуна сделает то, о чем помышляла еще в детстве, в день нападения беркута, слизывая кровь с раны, оставленной его режущими когтями. Пришла пора отдать долг.

* * *

Солнце в полнеба еще было в румяной силе, а уже серебристое сияние разлилось вокруг ранних рогов луны, по-коровьи загнутых вверх. Стемнеет, и станут рога задорными, крепкими, хоть полное молока ведро на нижний вешай. Добрая примета: не дождливыми будут предосенние дни.
Хорсун отправился обследовать тайные тропы в горах и все не возвращался. Тревожно вглядываясь в сиреневую даль, Олджуна то без толку крутилась в доме у окон, то выбегала во двор. В панике швыряла землей в ворону, примостившуюся на коновязи. Птица не думала улетать. Отряхивалась небрежно, сидела себе дальше и, кося глазком-бусинкой, торжествующе каркала: «Каг-р, кар-ра, кар-р!» Словно поощряла: «Пр-равильно ты сделала, пр-равильно!»
Черная вещунья страшила Олджуну. Хорсун, подъезжая, непременно услышит ворону, которая во все горло расхваливает его приемную дочь. Но лишь на дороге появился всадник, хозяйка обмерла с захолонувшим сердцем, а птица спокойно слетела и пропала за ближними елями. Переведя дух, Олджуна стремглав побежала открывать ворота. Едва на изгородь не налетела в усердной прыти. Незнакомый раскатистый хохоток отрезвил, заставил поднять глаза на спешившегося человека. Кузнец Тимир из Крылатой Лощины облокотился о верхнюю жердь:
– Видно, великие новости дали тебе разгону, коль с воротами бодаешься!
Щеки расстроенной Олджуны полыхнули ало. Не нашлась с резвым ответом. Тимир спросил Хорсуна. Пояснил, что приехал проверить воинское хозяйство, пока не смерклось. Мастера торопились с починкой снаряжения, боялись опоздать с охотой. Утки нынче рано собрались с озер.
– Что ж, если нет его, с утра наведаюсь, – Тимир отвязал упряжь лошади от колышка изгороди.
– Подожди, багалык вот-вот приедет, – отважилась Олджуна. Робким жестом пригласила в юрту. Сил не было оставаться одной. Усадила негаданного гостя к столу, накрытому в ожидании хозяина. Захлопотала, подбрасывая в топку дровец, подвесила к огню горшок с жирным мясом – подогреть.
В привычных движениях отошло, успокоилось сердце. Язык развязался, бойко залопотал досужие, ни к чему не обязывающие слова о погоде, охоте, приметах, что ворожили не теплую зиму… Но образумленная голова Олджуны соображала совсем другое. Памятным ветром ворвалось в нее одно полузабытое воспоминание.
…На женке кузнеца Уране, тогда еще молодой и красивой, ловко сидела длинная нарядная доха. С черной волосяной шапки на лицо спадала тоненькая сетка от мошки. Из-за этой сетки женщина поначалу показалась Олджуне лесным духом с темным и клетчатым, как у гигантской стрекозы, лицом. Урана объяснила, что шла к отшельнику за снадобьем для ребенка и заблудилась. Олджуна вывела ее к тордоху дядьки на берегу Диринга. Дома рассказала о встрече матери Кэнгисе. Матушка, поджав губы, заявила, что Урана соврала. Нет у них с кузнецом никаких детей.
Олджуна мимолетно удивилась: зачем было женщине врать? И тут же забыла. А спустя какое-то время подслушала разговор взрослых о том, что Урана после долгих бесплодных весен опросталась первенцем. Ради обмана бесов новорожденного будто бы отдали многодетной Лахсе на прикорм за целый котлище мяса…
После Олджуна не раз видела кузнечиху на праздниках и сходах. В этом году встречала в Эрги-Эн. Не обратила бы внимания на подурневшую, подержанную годами кузнечиху, не сияй в ее ушах небывало красивые серебряные серьги с синими звездчатыми бусинами. Подобные, но куда хуже и мельче, были и у других эленских молодок.
Олджуна давно мечтала о серьгах с небесными каплями-камушками. Все не решалась подступить к Хорсуну с просьбой, чтобы он заказал их Тимиру. Ах, как бы чудесно подошли такие серьги к воздушному платью из дорогого синего шелка, выменянного у нельгезидов в Эрги-Эн за полторы двадцатки отборных собольих шкурок!
Вовсе уже не пригожа, как раньше, была Урана, солгавшая когда-то об еще не рожденном ребенке. А в степенном Тимире мужская привлекательность сохранилась в полной мере. Зрелые весны припорошили виски белым инеем, но статью и могучим ростом кузнец не уступал багалыку. Руки, все в мелких ожогах, на вид были даже крупнее и крепче, чем у Хорсуна. Ни кувалду из мощных пальцев не упустят, ни стан мимолетной зазнобушки на кумысных гуляньях… Темные глаза прямы и простосердечны, но блестят весело, с искристым задором в наметанном на женщин прищуре. Ничего общего с бесхитростными глазами барлора, в которых действие отражается прежде того, чем он его совершит.
Олджуна внезапно подумала: а что ей до желтоглазого Барро? Пора наконец о себе подумать. Не станет же от весны к весне ждать волчьего ветра! Вот если б такой видный мужчина, как этот богач и красавец Тимир, посватался вдруг, она бы, может, не отказала. Жена его стара и невзрачна, а кузнец в самой силе, и ему нужны новые дети…
Невзначай приголубив в себе безудержную мечту, Олджуна погрузилась в нее с головой, будто в водоворот. Позабыла о покаянных метаниях. Бросила на Тимира выразительный взгляд и радостно отметила, как он встрепенулся и окинул ее недоверчивым взором: али померещилось, что хозяйка дарит бо́льшим вниманием, нежели того заслуживает обычный гость? А она уже поворотилась к посудной полке за понадобившейся зачем-то глиняной мисой.
Мелкие женские уловки были прекрасно известны Олджуне с малых весен. Нарочно чуть привстала ногой на перекладину скамьи, будто ей трудно добраться до высокой полки. Пусть полюбуется коваль, знаток красоты, гибкой точеной спиной, чоронными бедрами и сильными округлыми икрами, мелькающими из-под опушенного бобровым мехом подола! Хорошо, что переоделась в это нарядное платье вместо запачканного землей в слежке за хитрым Сандалом, смолой в беге к гусиному озеру…
Кто сказал, что младшей жене не заступить главное место в мужском переменчивом сердце вместо первой супружницы, обветшалой и вряд ли еще пригодной рожать? Кроме долгожданных детей, молодая, здоровая баджа способна подарить стареющему человеку-мужчине подзабытую телесную радость, дать свежий приток вдохновения мастерству! Любимая женщина именитого кузнеца могла бы иметь такие красивые серьги, каких нет ни у кого в Элен и Великом лесу-тайге!
Достав мису, Олджуна соблазнительно развернулась приподнятой грудью и поймала возгоревшийся вожделением взгляд Тимира. Он поспешно отвел глаза. Она сделала вид, что ничего не заметила. Ни разу так не смотрел на нее Хорсун. За все десять весен не примечал в ней буйно расцветающей женской прелести. А барлор… Ой, да полно! Барро скоро унесется к своему волчьему гнезду. Через год, верно, и не вспомнит о сорванном мимоходом эленском цветке… У Олджуны невольно занялось дыхание и щеки запунцовели.
– Э-э, быстро выросла ты, – протянул Тимир. – Невестой стала. А я ведь помню тебя совсем девчонкой.
– Ох уж, невестой, – потупилась Олджуна. – Никто не сватается ко мне. Пока дождусь жениха, люди назовут перестаркой. Да и дождусь ли? Все боятся Хорсуна. Не отдаст же меня за кого попало.
– Ну, если напрочь будет пусто с женихами, мне шепни. Я найду достойного парня среди моих мастеров, – засмеялся Тимир, подмигнув с запалом. – Не откажет багалык, если приду просить твоей руки для хорошего человека!
Только хотела Олджуна ответить смелою шуткой, что если ей ждать сватов, то от лучшего из мастеров, как узрела в окне расседланного Аргыса. Подосадовала: не вовремя Хорсун явился. Прервал разговор с гостем на самом интересном месте.
Тимир тоже увидел хозяйского коня. Выбрался из-за стола встретить багалыка. Олджуна с лучистой улыбкой открыла дверь. Выбежала… и словно налетела на невидимую преграду.
За изгородью, объясняя что-то Хорсуну жестами, стоял барлор. Оба они повернули головы к Олджуне. Барро смотрел на нее мгновенье, затем перевел взгляд на кузнеца. Этого было достаточно, чтобы она поняла – случилось непоправимое. Гневом, болью и сокрушающим презрением сверкнули волчьи глаза. Олджуна увидела в руках у багалыка убитого орленка и помертвела от страха. В спине птенца торчало можжевеловое древко, оснащенное, как нарочно, орлиным пером…
Кивнув багалыку, барлор резко развернул чалого и канул в лесу. Будто не за деревьями скрылся, а провалился в пропасть. Хорсун озадаченно погодил у ворот. Тимир, подойдя, воскликнул:
– Ох, беда! Кто же посмел поднять руку на твоего родича?
Лицо багалыка, когда он глянул на приемную дочь, побледнело от ярости. Желваки на скулах заходили ходуном, двигая белый шрам-зигзаг.
Олджуна вихрем унеслась в юрту. Забилась за ровдугу на левой половине, затаила всполошенное дыхание. Провалиться бы куда угодно, лишь бы не видеть страшного лица Хорсуна! Все сторонние мысли-мыслишки выскочили из Олджуны. Ни о чем не могла больше думать, кроме того, что надо бы ей умчаться подальше от заставы. В лес, за горы, вообще от людей… Страх разоблачения стучал в виски, дрожал в каждой косточке, горячим ужасом разрастался и разбухал в крови, тесня сердце к горлу!
Зажмурив глаза, вцепилась в край нар так сильно, что собственными ногтями пригвоздила себя к поддавшейся древесине. Дернулась, дурная, и очухалась от рези в содранных до мяса ногтях.
Получается, сегодня был повальный день слежки. Сандал следил за детьми, Олджуна следила за ним, а барлор, молча улетучившись после утра любви, следил за нею. Увидел сверху, обозревая долину с кряжа, и заинтересовался, чего это она, скаженная, с чужим луком пустилась к гусиному озеру. Знать, видел, как целилась в парящего слетка, попала в него с первого же выстрела и без памяти помчалась обратно…
О чем же думал Барро потом, когда подобрал погибшего птенца? Почему не призвал к ответу саму Олджуну, а пришел обвинить ее перед багалыком? Глаза доверчивые открыть, какую змеюку Хорсун в своей юрте пригрел, дочерью нарек? Не побоялся явить себя, чуженина, в будний, не гостевой день!
Скрипнула дверь.
– Что за незнакомец? – послышался голос Тимира.
– Не знаю, – медля, отозвался Хорсун. – На празднике Новой весны этот парень поборол нашего ботура. Тогда еще показался мне не виданным у нас чужаком. Похоже, барлор, человек волчьего ветра. Быгдай о том же сказал. Но парень был один и ничего плохого не сделал. Я только посты на всякий случай усилил в те дни. А он теперь принес подстреленного кем-то орленка. На стрелу показал. Мол, сам разберешься в людях своих, багалык.
Олджуна на грани обморока поняла, что Барро ее не выдал. Значит, грозы не будет? Хотя бы пока? А там, может, замнется, забудется потихоньку, как было уже с отравлением воинов… В тот раз кто-то для утешения Асчита придумал, будто ядовитый гриб незаметно прилип к одному из корешков сарданы и все вместе протерли в мучицу для освежающего напитка. На том домысле и успокоились. Какое счастье, что барлор не знает молви народа саха и багалык не стал его допрашивать!
– Олджуна, – окликнул Хорсун недовольно, – куда сбежала? Мясо холодное, жир застыл!
Приемная дочь вышла, виновато опустив голову:
– Лицо у тебя было сердитое. Я испугалась…
Впрямь ведь так было! Семеня ногами, спотыкаясь от страха, еще не отступившего, Олджуна вновь свалила мясо из мисы в горшок. Примостила его над горящими углями. Стрельнула глазом туда-сюда – мертвого орленка в юрте не видно. Наверное, Хорсун во дворе оставил.
– Стрела мне знакома, – багалык задумчиво повертел в пальцах можжевеловый комель копьеца. – Такие мастерит Болот, сын Модун. Неужто мальчишка убил слетка ради оперения стрел?
– Возможно, – согласился Тимир. – Асчит хвастал, что паренек стал заправским охотником и хорошо пополняет запасы дружинного ледника.
Хорсун, вздохнув, приглушил голос:
– Модун просила дозволения учить мальчишек воинскому искусству. Женщина одержима войной с демонами. Упирает на то, что звезда Смотряший Эксэкю потускнел. Это, дескать, плохой признак. Кто знает, может, и так. Я не силен в загадках звезд. Подумал, что ей полезно отвлечься, разрешил занятия. Она – дочь воителя и сама воительница, доброй будет наставницей. Сын ее мечет батасы двумя руками и оба втыкаются в мишень.
– Не иначе он сразил птенца, – кивнул Тимир нетерпеливо. – Но я еще не сказал тебе, зачем пришел.
– Олджуна, – снова кликнул багалык, не слыша кузнеца, – позови-ка Болота, если он дома!
– Потом бы разобрался, – с обидой в голосе проговорил Тимир. Но багалык, отягощенный одною думой, повернулся к приемной дочери и смерил ее хмурым взглядом:
– Ну, что стоишь? Иди!
Олджуна, сама не своя, на выходе больно стукнулась о косяк.
Когда она вернулась с Болотом, кузнеца уже не было в юрте. То ли разобиделся, то ли договорились проверить снаряжение Двенадцатистолбовой завтра.
– Оставь нас, – бросил Хорсун.
Пришлось выйти. Послонялась без дела во дворе, сызнова терзаясь страхом, не стерпела и прильнула ухом к двери.
Голос Болота звенел от возмущения:
– Да, я отдал лук Илинэ, но она не могла стрельнуть в птенца!
– Кто же тогда это сделал? Твоею стрелой?
– Не Илинэ! – крикнул мальчик со слезами. – Лучше думай плохо обо мне, а не о ней!
– Ладно, – тяжко молвил Хорсун. – Может быть, не она.
Углядев спешащую по тропе воительницу, Олджуна прянула от двери, скользнула за юрту. А лишь Модун зашла, прокралась обратно. Опять собралась приникнуть к щели, и тут из дома вылетел Болот. Стой вместо Олджуны гурьба людей, он бы и их не заметил. Щеки мальчика полыхали огнем, глаза были полны слез. Перемахнув через изгородь высоким прыжком, побежал к себе.
Не скоро решилась Олджуна приблизиться к двери, за которой ярился Хорсун:
– Оставили в тот раз все как есть, а ведь на нее люди указали! Сперва отравила воинов, теперь убила священную птицу!
– Ты ошибаешься, – заявила Модун громко, но спокойно. – Не могу представить, кто это сделал, но не эта девочка. Илинэ толком еще стрелять не умеет, а Болот не приучен лгать. Своим недоверием ты обижаешь людей, багалык.
Жаркое, словно только что добросовестно отодранное, ухо притиснулось к двери плотнее некуда. Олджуне надо было услышать все!
– Прости, – пробормотал Хорсун погодя. – Ты права. Сомнения меня донимают, вяжутся, как репей. В девочке есть что-то колдовское. В Эрги-Эн я ей поверил. У нее такие глаза…
– Я сама потолкую с Илинэ, – сказала воительница. – Хотя уверена – она ни в чем не виновата. Болот говорил тебе, что сегодня с ребятами играл и разговаривал главный жрец? Мне кажется странным, что Сандал вдруг снизошел до бесед с детьми. Может, он их отвлекал, а кто-то другой в это время, взяв оставленный ребятами лук… Не по нутру мне наговаривать на человека, тем паче на жреца, но и в тайне держать не могу. Вот о чем поразмыслил бы ты, багалык. Слышала я, что Сандал пришлый человек и о прошлом его никому не известно.
– Не он, – возразил Хорсун угрюмо. – Сандал и мне малоприятен, но тут он ни при чем.
– А не сам ли тот незнакомец, принесший слетка?
– Нет.
– Что-то больно ты тверд…
– Нет, – вновь отрезал багалык. – Глаза парня желты, как у волка, но правдивы. Я верю глазам, если посмотрю в них прямо. В его глазах стояли слезы, когда он сложил птенца в мои ладони. Подлинную скорбь трудно изобразить. Да и зачем бы парень, в таком разе, принес мне орленка? Ведь не побоялся, рискнул своей безопасностью.
– Мне сложно думать об искренности незнакомца, – уклончиво произнесла Модун и понизила голос, но Олджуна услышала. Женщина говорила о ней. – Помнишь, как твой пернатый родич поранил когда-то Олджуну?
– Не хочешь же ты сказать, что это она? – резко вопросил Хорсун.
– Нет, конечно. Но Олджуна иногда пугает меня. Нрав у твоей воспитанницы… недобрый. Почему ты не выдаешь ее замуж?
– Не сватаются больше, – буркнул багалык.
– Завтра надо схоронить твоего меньшого орлиного брата со всеми почестями, – озаботилась Модун. – Утром сруби для него арангас в лесу. Быгдай поможет замолвить слово перед высшими. Упросишь душу родича не держать зла на людей, хорошие поминки справим. Завтра же с утра обследуем берег Травянистого. Невинный лес не умеет скрывать преступления.
Дальше Олджуна не стала слушать.

* * *

Она быстро шла по лесной тропе, на ходу туго переплетая косу…
Дошлые ботуры найдут укром в кустах, отыщут заметки, о каких и не догадаешься! Нужно все до мелочей просмотреть, все следы уничтожить. Волосы могли за кусты зацепиться, к смоле прилипнуть на еловых стволах… Как в сумерках углядеть? Летела-то с луком не помня себя, напролом продиралась сквозь ерник и шиповниковые кусты. Точно ужаленная оводами телушка скакала, мало глаза ветками не побило. Не мудрено, что барлор заметил с горы!
Не к ней ли в гневе нагрянул Барро в заставу и, случайно столкнувшись у ворот с багалыком, изменил намерение выяснить все до конца? Да тут еще она сунулась в дверь с дурацкой улыбкой… И Тимир с масляно блестящими глазами выглянул сзади! Олджуна застонала от бессилия повернуть время вспять.
В лесу стремительно темнело. Ну, ничего, следы пока ясны, стереть и присыпать их землею зрения достанет. Оно у Олджуны, как у барлора, звериное… Хорсуну придется соврать, будто ходила к подружке, да загостилась. Едва ли вздумает допытываться. А ежели что, подружку можно предупредить. Сочинить ей о свидании с кем-нибудь из воинов. Поверит, не выдаст.
Чуть ниже того места, где Сандал беседовал с ребятами, в траве валялся увядший венок из одуванчиков. Олджуну осенила спасительная мысль. Управилась со следами, раскидав на пути к гусиному озеру несколько выдранных из венка цветов. Два одуванчика бросила на кусты примерно на уровне головы Илинэ. Пусть завтра потрудит мозги воительница, кто здесь пробежал!
Ах, какой же змеищей оказалась Модун! Олджуне вспомнился ее когда-то вскользь кинутый неприязненный взгляд. Но она и предположить не могла, что женщина, которая представлялась справедливой и славной, вдруг начнет поносить воспитанницу багалыка, подговаривать его избавиться от недобронравной, замуж поскорее выгнать! Корчит из себя суровую боевую бабу, а сама, видать, решила заграбастать воеводу, залучить скорбящего о покойной жене в свой вдовий дом!..
Олджуна присела на пригорок передохнуть от навалившейся злости и беготни. Вокруг густела темень. Небо над раскоряченными лапами деревьев светилось холодно и отстраненно. Луна выставила острые рога, неведомо кому угрожая. Звезды блестели как иней на черной тропе.
Подобрав колени к груди, Олджуна смотрела на высокомерные звезды и задиристую луну. Смотрела бездумно… и вдруг пронзительная мысль словно отточенным рогом поддела, облила кровью сердце.
Так вот как орлы ей отомстили! Отлучение от нее Барро – можно ли было придумать что-либо беспощаднее? Олджуна больше не прижмется к груди человека, пахнущего лесом и солнцем… Она его уже никогда не увидит. А ведь надеялась, что барлор позовет с собой! Нет, даже не так: силком усадит ее на чалого впереди себя и верный конь унесет их в дремучую глушь, в далекое волчье логово. Спустя три весны, как положено по обычаю, вернулись бы в Элен с подарками – поклониться приемному отцу Олджуны, мужней жены. Она знала: Хорсун хорошо бы их принял. Барро не виноват в разбойных делах своего беспутного рода. Разве один человек – ответчик за целое племя, и не пора ли людям Великого леса жить мирно со всеми, кто его разделяет?
Еще сегодня днем она нежила грезы вприглядку. Не позволяла им подступать близко из страха, что они не сбудутся так же, как не сбылась ни одна мечта. Суеверно отодвигала их в сторону на завтра, на завтра… А «завтра» опять обмануло. Барлор увез с собой ее последнюю девичью весну и первое пылкое лето.
Закинув голову, Олджуна взвыла высоким тоскливым голосом, будто волчица, зовущая матерого.
Никто ей не ответил. Тогда она помолчала и взголосила истошно, по-бабьи, как по всей Орто издревле кричали и кричат осиротевшие женщины.
– Как мне жить без тебя?!
Слезы-мечты прощально лились по вискам, а открытые в небо глаза видели две крылатые тени, летящие к югу. Тени плыли все выше и выше, пока не слились со слабым свечением Смотрящего Эксэкю. А лучи других звезд искрились и сверкали, отражаясь в земных водах, словно в пластинах каменной воды. Свет их был потрясающе холодным и равнодушным.

Домм четвертого вечера. Время жертв

Зимние демоны понемногу брали верх. Великий лес-тайга впадал в спячку, как гигантский лесной старик. В прошлом месяце коровы покинули летние пастбища. Люди провели кормилиц в просушенные и проветренные за лето хлевы через очищающий огонь. Женская часть Элен вознамерилась справить праздник Ублаготворения духов Нижнего мира. Будет нечисть довольна – даст людям без потерь превозмочь зимнюю стужу, не станет докучать голодом и коровьими болезнями. Надо напомнить жителям Джайан, что рогатый скот, вышедший на Орто из воды, им родственен. Да и о домовушках пора позаботиться. Жены, матери и сестры кузнечного околотка собрались вместе в просторной юрте Ураны.
Мужчинам на осеннем празднестве быть не положено, но в этот раз для обязательного четного числа не хватало одной женщины – семья старого коваля Балтысы́та выдала замуж младшую дочь. Пришлось вызвать мужчин и попросить их выделить кого-нибудь для правильного отправления обряда. Если человек-мужчина переоденется в женское платье, возьмет в руки черный женский дэйбир для отгона особо липучих духов и станет говорить писклявым голосом, слабые разумом бесы нипочем не догадаются, кто перед ними.
Какому мужчине хочется изображать из себя бабу, пусть хоть для обмана духов? Не избежать после лукавых насмешек! Кузнецы без разговоров выпихнули самого молодого, плавильщика Кири́ка, а когда он попытался сбежать, поймали и сунули под нос дюжие кулаки:
– Что, безголовый, недобра нам всем желаешь?
Женщины с хохотом содрали с отбивающегося парня одежку. Принялись мыть-тереть испачканные в угле лицо и руки, полоскать со щелоком грязные волосы, вить косы, вплетая в них яркие бусины. Натянули чье-то старое платье, привязали к груди две шапки, щеки докрасна исщипали… Девица получилась на загляденье!
Несчастный Кирик едва не плакал, согнувшись от стыда и прикрывая лицо втиснутым в руки черным дэйбирем. Бессовестные кузнецы, потешаясь, похаживали вокруг:
– Ох и тугая грудь у тебя – глаз не оторвать, да и сама ты, красотка писаная, статью в коновязь вышла!
– Покажешься народу – куда нам деваться от сватов?
– Спасайтесь, женихи нагрянут – весь кузнечный двор обоссут!
– Я и сам не прочь к такой крале подвалиться, – крутя встопорщенный ус, подмигивал могучий молотобоец Быты́к.
Черноглазая, бойкая Дя́ба, жена Бытыка, смеясь, хлестнула его хвостом дэйбиря по крутой шее:
– Ишь, какой, я те дам «подвалиться»!
– А что, – отбивался молотобоец, – почему бы мне баджу не взять тебе в помощь?
Жены гнали шутников:
– Нечего, нечего!
– А ну, гуляйте отсюда, носящие штаны!
Мужчины, гогоча и советуя Кирику не зевать в бабьей ораве, ушли забивать черного жертвенного тельца по велению хозяек.
Вначале надо ублажить домовушку Няди́, шуструю пособницу по коровникам и молочным погребам. В углах хлевов рядом с пористыми камнями, вбирающими навозный запах, женщины поставили берестяные мисочки со свежим суоратом, устроили маленькой Няди новые мягкие гнездышки из коровьей шерсти, а старые, свалявшиеся, сожгли.
К осени трудолюбивая коровница так устает, что на ходу засыпает. Тонкие ножки и ручки ее прирастают к телу, в уши и рот забивается сенная труха. Становится Няди похожей на волосатый колобок. Но позаботишься о крохе, слова благодарности пропоешь – и распрямятся кривенькие ножки, развернутся шерстистые ручки, освободятся уши и рот. Взбодрится радетельная Няди к новым хлопотам, не пустит зимою в хлев мелких бесов с коготками-царапками, что наносят болячки телятам, со смертоносными духами сумеет по-доброму договориться. Потом, при убое скота, женщины угостят коровью хозяйку кусочками кровяной колбасы, тогда не обидится, что умертвили ее подопечных… А при отеле телячья нянька Няди первой попробует сладкого густого молозива.
Для каждого из домовиков и духов-покровителей предназначена своя благодарственная песнь и особое угощение. Лишь бы воочию не показались. А то, если что-то не понравится, могут выпрыгнуть в земной воздух зримыми – безобразные, зубастые, без спин, с торчащими во все стороны животами. Начнут сверлить женщин пронзительными глазками, открытыми не там, где очам приличествует быть, а где попало: у кого на щеках лупалки сверкнут, у кого посреди лба лютое буркало откроется, либо вместо пупа выпялится на голом пузе!
Чтобы усмирить сердитых, среди женщин непременно должна быть хотя бы одна кормящая грудью. В здешних детных семьях не было недостатка в часто рожавших матушках, тут лишь главному кузнецу не повезло.
Черноглазая Дяба, игриво поглядывая на смущенного Кирика, заранее вынула из широкого ворота полную белую грудь. Появятся, выскочат недовольные духи, так кормилица быстро утешит их теплым грудным соком. Нужно только сдержаться и не обнаружить испуга. Опрысканные молочком духи заурчат, залопочут ласково и, благодарно рыгая, уберутся в недоступные человечьему глазу воздушные слои.
Как напитаются срединные духи и домовушки, наступит черед нижних. С этими, мечтающими поменяться с людьми местами, вовсе опасно. Не больно весело приходится бесам в вечных сумерках и холоде Преисподней. Хорошо ли жить под кружащим справа налево половинчатым солнцем и щербатой луной? Сверху там, говорят, узко, снизу широко, в середке толсто. Воздух серый, как рыбья уха, а вместо зелени торчат колючки из руды и камня!
Вот и постарайся угодить, не то ринутся на Орто из неведомых щелей между мирами, бранясь и толкаясь, трехгрудые девки-перестарки с лягушачьими лицами, холостые парни с виляющими под брюхами змеиными жалами и пустыми мошонками, в тряпье с трупов, с кожей цвета сырого мяса! А за ними – комолые волы, рогатые мерины темных мастей! Защелкают клыками, видя перед собою главное свое лакомство – души людские, лучшие свои гадальные вещицы – черепа человеческие… Такова жизнь срединная – одним дары-молитвы, вторым угощения-заклинания, третьим выкуп да жертвы.
Помахивая дэйбирями, женщины набирали теплый багровый сок черного тельца особыми ковшами с четными дырами. Поспешили обрызгать основания домашних столбов и коновязей, углы юрт, хлевов и ямки во дворах. Потом уселись у порога юрты Ураны, ожидая, когда духи-злыдни подадут знак принятия даров, пустят понизу слабый пахучий дымок костров подземелья.
Прошло положенное время, а дымка все нет. Хозяйки переглянулись: что ж, не привыкать идти на обман чертей. Подхватили ничего не понимающего Кирика под руки, потащили на задворки, а там пустили по кругу, бросая от одной к другой!
Вусмерть перепуганный плавильщик слабо сопротивлялся, да куда – сильные пальцы соседок безжалостно жамкали его худые бока, щипали жесткие ягодицы, трепали тощие косы. Женщины от души вымещали на нем обиды, когда-либо нанесенные мужьями. Не избежал Кирик и мстительных тумаков от девиц, которых, бывало, до слез доводил в недавнем детстве. А когда оступился и едва не упал, шалунья Дяба вонзила острые белые зубы в мытую шею парня. Даже матушка не заступилась за сына. Выкатив глаза до предела, бедолага заверещал, как пойманный заяц!
– Сразу бы так, глупыш, – шепнула румяная Дяба, отпуская ополоумевшего от ужаса Кирика.
– Убита, убита! – завопили, застонали остальные, скорбно качаясь в притворном горе. – Девушка-жертва убита!
В приготовленный погребальный турсук женщины натолкали кусочков внутренностей и мяса жертвенного тельца. Закопали тюктюйе в левом углу задворок, загородили плавильщика спинами и запели.

О, духи великого Нижнего мира,
живущие в выселках Мерзлого моря,
вдыхающие раскаленные ветры
свирепой, всегда полыхающей бездны,
смрад топких болот, где увязли мизгири!
Примите достойное вас подношенье –
сладчайшую печень и нежное сердце,
молочные почки и мягкое мясо –
невинную плоть целомудренной девы,
для вас, досточтимые, избранной в жертву!
Была эта дева волшебно красива:
раскинулись брови ее соболями,
блестели, как звезды, прекрасные очи,
пылали зарею багряные губы!
Вы слышали, как она громко кричала?
Вы слышали, как умоляла о жизни?
Сердечный проток оборвался и брызнул,
пролился в глубокие щели пределов
багровым ключом, что врата отворяет…
Губить было жалко нам юную деву,
но вас ублажить мы хотели сильнее!

Теперь-то одураченные нижние духи, набив утробы обильными дарами, остались точно довольны.
Давясь приглушенным смехом, женщины двинулись к хлеву, где ждала их Матерь коров. Шеститравная пеструха Ураны пребывала в высшей удойной силе – с пышным выменем, в длинной рыже-белой шерсти, взгустевшей к зиме. А высокая какая! Морда почти вровень с хозяйкиным лицом.
В этом году избраннице отвечать за коровье благополучие. Женщины станут по очереди кормить ее отборным пырейным сеном отдельно от других животных и доить каждая для себя. А когда в стаде родится первый теленок, женская половина кузнечного околотка совершит обряд кропления молозивом. Снова принесет дары духам и украсит рога Матери коров разноцветной веревкой с крошечными берестяными туесками.
Хозяйки гладили холку и покатые бока пеструхи, шептали ей добрые пожелания. Корова невозмутимо жевала жвачку, косилась на них влажным оком, подрагивая серебряной серьгой в ухе. Спокойно перенесла вечернюю дойку. Дала, умница, почти ведро жирного, как сливки, молока, несмотря на то что ее щедрое вымя подергали пальцы всех женщин, даже жесткие, с несмываемой окалиной, руки Кирика.
До позднего вечера женщины угощались яствами, потрясая воздух троекратным «уруй». Всласть наелись пушистого керчэха малыши, допущенные ввечеру к столованию. Тут же во дворе и заснули, завернутые в одеяла, на шкурах, пока матушки водили осуохай.
Запевать женщины дозволили «девице» Кирику, у него был красивый мягкий голос. Парню эта часть праздника понравилась больше всего. Мытарства наконец-то кончились. Весело выпевая слова заставок к песенному хороводу, Кирик думал, что не станет обижать свою будущую жену. А вообще, было б неплохо каждому до свадьбы побывать жертвой на женском торжестве, дабы после поостеречься распускать дома руки.
Кирик все еще с содроганием вспоминал жестокую «похоронную» песнь, подозревая, что в древние времена его бы впрямь, совсем нешутейно, могли принести в жертву духам Преисподней. Кто знает, как оно было тогда – песнь же почему-то осталась. На шее плавильщика багровел укус, оставленный молодой женой молотобойца Бытыка, больше похожий на страстный, взасос, поцелуй…

* * *

Урана танцевала вместе со всеми, подгоняя время. Уйдут женщины к ночи, и она приберется в доме. Станет светло от сияния серебряных обручей на чашах, от боков камелька, отбеленного меловой глиной с суоратом для блеска. К завтрашнему обеду поджарит ляжки зайцев, сварит лакомые конские потроха и кобылью грудинку, запечет толстых карасей. Тимир вчера наловил, а все еще тяжело бултыхается рыба в ведре с мокрой травой…
Мать прожила без сына одиннадцать весен, остались ночь и полдня, где уж тут спать! Сон, счастливый, спокойный, как тихие облака, придет к ней потом, когда глаза вдоволь налюбуются ненаглядным мальчиком, а нос вволю насладится родным запахом его еще по-детски тонких волос.
Ах, какой Сандал все-таки мудрый человек, правильно придумал: жертвы Нижнему миру принесены, теперь сытые духи не появятся в доме кузнеца на лучшем семейном празднике! Ведь и у них есть понятия если не о чести, так о договоре. Разве не самая огромная жертва была принесена Ураной – столько весен не видеть собственного ребенка, живущего рядом? Не потребуют же духи новых жертв!
И вот женщины разошлись. Последней, подхватив спящую годовалую дочку, шагнула за ворота черноглазая шалунья Дяба. Как бы не было темно, Урана подметила, что из ближних кустов к женщине порывисто вышел кто-то худой и высокий в длинном платье. Ох, напрасно смеялся Бытык над плавильщиком!
Покачав головой, Урана тотчас забыла об опрометчивости молотобойца. Метнулась к коробу под нарами, вышвырнула из него все, что лежало сверху. Звонко звякнули железные пронизки коричневой оленьей дохи, отороченной мехом рыси, с косыми разрезами на полах. Кругло блеснули литые серебряные бляхи нарядного пояса с ножом в чехле и узорным кошелем. Урана расправила на лежанке рубаху, шитую из тонкой золотистой кожи, опушенную черными собольими хвостами. Поставила рядом остроносые лосиные сапожки-торбаза с вышивкой по швам. Облачится сынок в новую одежку, приготовленную матерью давным-давно, и таким предстанет красавцем – ахнут Лахса с Манихаем!
Самой тоже хотелось выглядеть завтра красивой. Жаль, что вместе с последним терпением Урана утратила к осени добрую часть своего некогда гладкого тела. Платья теперь болтались на ней, как шкура на старой кляче…
Украсила уши серьгами – первыми и самыми лучшими из всех серег с синими камушками, что сделал Тимир. Погляделась в пластинку каменной воды. Ясными звездами горели бусины-капли по бокам исхудалого лица. Радостные глаза сверкали не меньше. Никуда не денешь морщинки под ними, глубокие складки, бегущие от носа вдоль рта, но ничего! Урана задорно тряхнула поседевшей косой. Вернется сын, снова появится желание еды, и не будет новых морщин! Побежала убирать со стола, обтирать-чистить, мыть-подметать… От счастья путались мысли, тело не двигалось, а летало.
Луч восхода вспыхнул в окне. Пробежался по посудным полкам, купаясь в желтом медном и белом серебряном блеске. Лишь тут опомнилась Урана. Села на лежанку в недоумении, оглядывая безупречно убранную юрту… Где же Тимир?

Домм пятого вечера. Угли и пламя

С думой о сыне Тимир дробил молотком подсушенную бурую и красную руду. Недавно он нашел камни, показывающие в проростях на серебро, и до времени их не трогал. Скоро Атын переступит порог кузни. Тогда-то и вытравит Тимир стойкую рудную скверну из крушеца дымом сильного духом растения. Потечет с воронки горна темно-серый свинцовый блеск, богатый серебром. Кричный молот выбьет из него остатки нечистоты.
Тимир взволнованно вздохнул: недалеко тот миг, когда воскурится священная ветвь под первым изделием мальчишки!
В кузнице любая работа сложна, но ответственнее всего плавильная. Опытные плавильщики, лучшие друзья кузнечного огня, играючи калили сырье. За каждым их легким движением стояли долгие весны изнурительного труда и наследное мастерство. Помощники без остановки гнали воздух в мехи. Поднимались и опускались ноздри-отверстия в мягких мешках, снятых чулком с кобыльего зада. Попеременно набухали и опадали кожаные рукава, вдувая ветер через сопло в глиняную фурму.
Сыновья кузнецов, ровесники Атына, помогали отцам. Не по возрасту были серьезны глаза мальчишек. Не по виду сильны тонкие руки, знающие, как бороть железо. В младенчестве эти ребята открытыми в миры глазами видели струи прозрачного дыхания кузни, что переливаются в мехи, лепетали-разговаривали с суровыми железоклювыми людьми-птицами. Теперь мощь древних ковалей, живущая в кузнечных снастях, отзывалась ликующим гулом крови в пальцах юных умельцев, когда они угощали маслом духов предков.
Сегодня Тимир ощущал себя так, словно кто-то зорко следил за ним. В кузне чувствовался ток необычного напряжения. Словно сам трескучий, шипящий воздух, пропахший можжевеловым дымком и летящими во все стороны искрами коржавины, торжественными волнами парил и реял в ожидании девятого кузнеца рода. Должно быть, дедовские духи готовились принять внука.
Придет время, и Атын лучше всех в Великом лесу станет делать шершавое – гладким, гладкое – острым, острое – мягким, мягкое – крепким. Мальчик непременно пройдет Посвящение трехликого Кудая. Из девяти сплавов выльет девять основных шаманских идолов, выкует девять мечей с Ёлю на остриях и девять священных колокольцев, чей звон долетает до ушей богов…
Приятные думы Тимира прервал дружный хохот. Кузнецы все еще обсуждали обращение Кирика в девицу. Жадно глотнув прохладной воды из ведра, молотобоец Бытык продолжил пропущенный Тимиром разговор:
– Кто не знает поговорки: «Старая жена – угли, молодая – пламя!»
– Если твоя Дяба – угли, то, может, я подсоблю тебе ее поворошить, вдруг да ярче разгорится? – засмеялся кто-то.
По могучей груди Бытыка текла вода, смешанная с потом. Молотобойцу не понравилась шутка. Лицо его скривилось в яростной белозубой усмешке. Пальцы, крепко охватившие рукоять двуручного боевого молота, побелели.
– Попробуй! Если окажется Дяба мне неверна, узнаешь, хорошо ли железу под моим боем, а любовь черноглазой женки вместе отпоем в небо!
Старый коваль Балтысыт, хозяин двух жен, нежно любящий обеих (что нередко было предметом не менее жарких обсуждений), примирительно проворчал:
– Ну-ну, начали смехом, кончили угрозой… Да, вот так, э-э-э. Давайте-ка лучше к работе. Ну да, к работе, э-э-э, вот так.
Невозможно было представать кузню без старого Балтысыта и его усеянной ненужными словечками корявой речи.
Отбив глиняную замазку с нижней двери печного жерла, мастера вынули клещами крицу. Вновь засыпали древесного угля и издробленное сырье в горло горна, охваченное воротником глинобитного сруба. Запахло гарью и железным соком, жидким шлаком с едкими ржавцами. Вновь кузня наполнилась громом навесных ударов. Над раскаленным железом замелькали кувалды боевых молотов, описывая в воздухе темные круги.
До ночи будет петь кузня свою громовую песнь, до ночи будет гореть горн. Пламя и угли, угли и пламя…
Мысли Тимира пошли по другому кругу. Поглядел в сторону своего двора: еще не скоро завершится женская гулянка. Можно успеть наведаться к Хорсуну в заставу. Кажется, тот заикался недавно о новом мече. Надо бы спросить, каким багалык видит новое оружие.
Кузнец помешкал. Не выходила у него из головы дочь багалыка. Приемная дочь. Красивая девушка с черными дугами бровей, со ртом ярким и пухлым, как ягода шиповника на снегу.
Повременив еще немного, Тимир сдался. Плеснул в лицо холодной водой и снял кожаный фартук.
– К Хорсуну я, – сказал работникам. – Скоро вернусь.
Не стал тревожить коня, тут и пешком недалеко. Быстро зашагал вверх по крутой горной тропе, а затем по тихой тропке печально облетающего леса.
Осень-искусница броскими красками расцветила осинник. Убрала позолотой березовую поросль опушек, легкую и голубоватую в комлях. Над красными брусничными полянами, над дымными буклями ягеля, встречь бледным осенним лучам расправили ветви солнцелюбивые сосны, вбирая тепло каждой томной иглой.
Стоящее наособицу дерево с искрошенной корой привлекло внимание Тимира. Сел рядом на окладистый пень, рассматривая сосну. Выдранные белые щепы торчали высоко. Не иначе лось пробовал на ее крепком стволе силу новых рогов, вычесывал из пологого лба остатнюю щекотливую боль. Когда слетят последние золотые листья, бык поднимет голову, украшенную молодыми рогами, и затрубит на весь лес гордую песнь, вызывая лосей-соперников на бой. Противники скрестят могучие рога, точно диковинные кудрявые мечи, за благосклонность подруг. А лосихи будут поодаль обрывать рыжие рябиновые кисти мягкими губами, будто их вовсе не касаются свирепые поединки…
Начался спуск к хмурому еловому лесу, прячущему осторожных зверей. Огибая заставу, ельник темным языком сползал ниже, выходя перемеженными грядами к закраинам тоскливых пойм. В просвете тропы мелькнула стройная девичья фигурка. Сердце кузнеца заколотилось звонким маленьким молотом. Неужто вот так сразу повезло встретить Олджуну?
Да, это была она. Оглянулась на хруст ветки, повернулась полубоком, сторожко пятясь. Узнала – обрадовалась. Встала в солнечном прогале точеным чороном, узкопоясным и в меру крутобоким. Тимир едва не задохнулся от восхищения: ай, хороша девка! Белолицая, веселая, зубы как литое сверкающее серебро… Случайная встреча показалась счастливым знамением.
– Есть новости? – спросил, кое-как унимая учащенное дыхание. Жадно разглядывал зардевшееся лицо, любовался точеной шеей.
– Нет известий, заслуживающих твой интерес, – ответила она, опустив дрожащие ресницы. – А у тебя?
– Завтра днем сын ко мне… к нам с женою вернется, – сказал он о том, что жгло сердце счастьем и несоразмерно выше было как этой встречи, так и подспудно текущих желаний. Нечего скрывать, ни для кого в долине не было секретом, что в семье Лахсы и Манихая воспитывается его сын.
– Ой, как хорошо! – прониклась участьем славная девушка. – Урана твоя, наверное, на девятом ярусе неба от радости. Она ведь так этого ждала!
– Ты знаешь мою жену?
Олджуна подняла на него сияющие глаза:
– Да, я познакомилась с ней давно. Еще когда она ходила к дядьке Сордонгу, что у Диринга отшельником жил.
Тимир насторожился. Невнятная мысль темной ночной бабочкой закружилась в голове, трепеща мохнатыми крыльями…
– Когда ты ее там видела?
– Примерно двенадцать весен назад, – беспечно махнула рукой девушка. – Я тогда ягоды собирала в лесу. Встретила Урану, вот и познакомились. Она заблудилась, разыскивая дядькино жилье. Не первый раз вроде ходила, а все равно заплутала. Немудрено: в тамошних местах все тропинки перепутанные. Урана попросила отвести ее к нему, я и отвела.
Из горла кузнеца вырвался странный клокочущий звук. Стараясь не выдать нахлынувшего гнева, Тимир прислонился к дереву. Затылок сжало и стиснуло, словно кто-то натягивал на голову твердый обод. Жаркие пятна выступили на скулах.
– Что моя жена там делала, о чем они говорили?
Олджуна пожала плечом:
– Откуда ж я знаю? Не ходила за ней. Зачем? Может, секретный был у них разговор. Потом еще раз видела Урану в том лесу зимой. Не стала окликать. Нужную тропу она к тому времени, наверное, хорошо вызнала, да и торопилась сильно.
Тимир помолчал. Побледнели скулы, занявшиеся было алыми зарницами. По загорелому лицу будто разлилось белое молоко.
– Ладно, – сказал угрюмо, глядя в землю. – Пойду я, пожалуй, домой.
Длинные ресницы Олджуны огорченно затрепетали:
– А к Хорсуну? Мы ведь почти дошли!
– Поздно уже. Просто напомни ему – он, кажется, новый меч заказывать собирался.
Кузнец резко развернулся и, не простившись, двинулся вверх по усыпанной хвоей тропе.
…Глаза Тимира слепо скользили по осенним деревьям, уже не видя золота листьев. Казалось, тело стало маленьким, съежилось и затерялось в пылающей туче гнева. Утреннее счастье потухло, словно в жаркую радость плеснули помои. То ли туман, то ли горячий пар поднимался перед лицом, обжигая веки.
Он столько весен мечтал о сыне! Он тайком от Ураны, от всех, до смерти стыдясь изобличения, прокрадывался вечерами во двор кормилицы Лахсы и подсматривал в замызганные окна… Исподтишка выглядывал мальчика на праздниках, искал сходства с собою в его красивом лице… И всегда находил! Правда, преследуемый духами ребенок родился слабым, не в крепкую кузнецову родову. На уйму мелких недугов, что мучили сына в младенчестве, жаловалась Лахса…
Оглохший, незрячий брел Тимир, спотыкаясь, по ставшей зыбкой тропе. Чуть не врезался в одиноко стоящее дерево и тяжело отшатнулся. Собрав глаза в кучку, пристальнее вгляделся в преграду и снова увидел расцарапанный лосиными рогами ствол.
Неожиданно кузнеца сотряс неистовый, до брызнувших слез и спазм в подреберье, хохот. Немудрено, что раз за разом с отчетливой насмешкой возникает перед ним эта ободранная лесина, настойчиво предлагая всласть почесать лоб, украшенный кучерявыми рогами. Поди, не меньшими, чем у лося!
Когда успела жена снюхаться с мерзким стариком? В разгоряченную голову тюкнуло: чего гадать – когда якобы бегала в лес по ягоды! Ходила одна, без подруг, отлучалась надолго, опаздывая на вечернюю дойку. Возвращалась не в себе и не обращала внимания на мужнее недовольство… Ага! Вот почему женщина без спросу таскалась провожать черного колдуна… отщепенца рода вонючих щук… своего полюбовника… в последний путь к зловонным болотам Жабына!
В бессильной злобе Тимир заскрежетал зубами. В голове, как в тигле, плавились и опадали страшные мысли. Сжатые кулаки налились буйной булыжной силой. Хотелось зареветь дико, громко, как раненый бык, ворваться в дом смертельным вихрем, размазать неверную жену по стене… Уничтожить, стереть из памяти измену Ураны и саму ее, родившую недоноска от подлого шамана!
Кузнец с силой пнул ногой соседний пень, вывернув его с корнем, и сам с яростным воплем рухнул на землю. Ягодная поляна взлетела дыбом, вспыхнула в глазах кровавыми брызгами переспевшей брусники. Пальцы ноги облило палящим огнем.
Мыча от боли, Тимир прокатился по мягкому мху, давя брусничные гроздья. Уткнулся в землю лицом и заплакал, загребая скрюченными пальцами прохладный мох. Матушку звал, глухо взрыкивая уже не от телесной, а язвящей внутренней муки. Не зря же говорят, что материнская душа ведает слезами.
Лишь к ночи пробудился иззябший кузнец. Оказывается, незаметно уснул под меченым деревом. С трудом поднялся, цепляясь за ствол. Помотал мутной головой, и тусклым взглядом окинул неуютный, сумрачный лес. Непереносимые сполохи боли рассеивались в крови медленно текущим ядом. Пошатываясь и прихрамывая, потихоньку двинулся к дому.
Шел долго, неторопливо размышлял о правильных старинных обычаях, которые дозволяли мужу убить жену за измену. Вспоминал древние байки о том, как женщин, из-за которых начинались какие-нибудь распри между родами, выдавали противникам, крепко привязав за ноги к хвосту необъезженного жеребца. Восстанавливал в памяти виденное украдкой лицо Атына и все больше уверялся: не его это ребенок.
Шаги понемногу становились ровнее и тверже. Побитая нога почти перестала хромать. Кузнец скользом проехался под гору к ручью.
За черными, вырезными кустами боярышника в густой синеве замельтешили неяркие огоньки окон Крылатой Лощины. Где-то неподалеку послышался приглушенный мужской голос и горловой, переливчатый, как у самки вяхиря, женский смех. Так смеялась, поигрывая обольстительными ямочками на щеках, черноглазая Дяба. «Не один я рогат, – злобно усмехнулся Тимир. – Кто-то, однако, рискнул поворошить «угли» Бытыка».
В кузне уже никого не было. Затворив за собой дверь, Тимир запалил сальную плошку и сел на высокий порог. Снизу в спину поддувал осенний сквозняк, лицо жег испепеляющий жар.
…Чужого щенка послали боги вместо сына жаждущему потомства отцу. Значит, Урана была права: детей у него все-таки нет. Его семя – пустоцвет, не дающий плодов.
Кузнец вскочил, заметался по кузне, подволакивая ушибленную ногу, как зверь, попавший в западню. Сердце снова налилось злобой так, что, почудилось, вот-вот лопнет…
– Ура-ана! – вытолкнуло сжавшееся горло.
Схватив большой кричный молот с плоскими бойками, Тимир саданул им по наковальне, начал бить с безрассудной оттяжкой. С каждым ударом из натужной груди вместе с хрипом и стоном вышвыривалось ненавистное с этого дня женино имя:
– Урана, Урана, Урана!!!
Бешеная сила размаха ринула его тело через наковальню. Распластавшись на полу, Тимир с недоумением уставился на безголовую рукоять. Не сразу понял, что насад молота слетел с надежных распорок.
– О-о, трехликий Кудай! – еле выговорил враз осипший кузнец, в ужасе прикрыв рот ладонью. Вхолостую колотить по наковальне – все равно что с дурным намерением раскачивать пустую зыбку! Не иначе предки осерчали на обезумевшего коваля.
До утра сидел Тимир на лавке у двери. Ногти в отчаянии впивались в ладони преступных рук, что посмели безудержным гневом осквернить священные снасти. Молясь Кудаю, думал о тщете одиннадцативёсного ожидания и своем бесчадии. Выжигал Урану из сердца, как скверну из крушеца.
Жена и ее приблудный сын должны стать для Тимира никем. Пусть любовь к коварной женщине, ожоговой раной засевшая в нем, безвозвратно схоронится в изменчивых веснах. Теперь бы скрепиться и перемочь предстоящий день, не показать людям, какой огонь бушует в душе.
А дальше?..
Ну, и дальше смириться с тайным позором, чтобы никто ни о чем не догадался. Он возьмет с жены клятву ни словом подружкам не обмолвиться, а то живо распустят слух, что он бесплоден… Впрочем, она не болтлива и сумеет сдержаться. В противном случае кузнечные клещи с корнем вырвут ее лживый язык. Отныне и он, Тимир, причастен к обману Ураны.
Не будет девятого кузнеца в роду. А если в Атыне взыграет шаманское наследство, придется терпеть в доме колдуна… Тимир хрустнул зубами. Добро же, коли это случится, выродку отшельника не покажется сладко – супротив кузнеца шаман ничтожен!
Было, говорят, однажды такое, что поспорили шаман с кузнецом, кто из них сильнее. Достал чародей бубен и начал камлать, насылая на противника лютую хворь. Да не успел и духов своих вызвать, как глянул коваль на бубен, и от властного взора его в великом испуге затряслись рожки и колокольца волшебной шаманской стучалки. Поднялся в кузне ветер, раздул огонь в священном горне. Тотчас же начало тянуть и корежить жилы у шамана, тело на глазах покрылось пузырями. Не выдержал он, завопил в смертной муке: «Твоя взяла, ты сильнее!» Смягчился кузнец. Велел колдуну лечь на наковальню и хорошенько выколотил из него славным молотом боль с дурью вместе.
За что-то боги наказали Тимира. Достанет времени подумать – за что. Он понесет эту ношу. Он выдюжит, стерпит присутствие пащенка в доме. Будет терпеть до собственной смерти. Отродье черного колдуна никогда не узнает, кто на самом деле его отец. Знаменитый кузнечный род закроется на Тимире.
Но как все-таки проверить, вправду ли вотще его мужские старания? Подлинно ли семя рода покрылось неизбывной ржавью? Может, взять баджу, испытать себя снова, прильнув к молодому нетронутому телу? Вгрызться в него, забыться и забыть предательство старшей жены?..
Решение созрело мгновенно. Жениться снова, продолжить гаснущий род! На ком – не все ли равно! Только бы девка была невинна, молода и здорова. Да хотя бы на приемной дочери багалыка! Хорсун не откажет. И девушка тоже. Наверное…
Тимир вспомнил густые ресницы Олджуны, бросающие нежные тени на гладкие, без единой морщинки, подглазья. Вспомнил яркие, словно после ночи любви вспухшие губы, подвижное, гибкое тело, высвеченное закатным солнцем, как излучистый чорон. Недаром тяга к Олджуне, вначале показавшаяся мимолетной, потом так сильно взволновала и захватила его!
Жаль, луна на ущербе. В такое время свадеб не играют. Причиной тому старая побывальщина… Э-э, чего ждать, тянуть доброе соглашение из-за давно изжитых россказней! Надо отправить сватов немедля.
Тимир напряг память: в год Осени Бури был сход после странных событий, повлекших много смертей. Олджуна на том сходе высказала пожелание стать воспитанницей багалыка и молвила, сколько ей минуло весен. Вроде тринадцать? Стало быть, теперь двадцатка и три. У иных в таком возрасте юрта полна детьми, и первенцы ненамного младше Атына. Для свадебной поры Олджуна перезрела. Но, конечно, она не то, что Урана. Свежая, непочатая… Не порченная ложью и грязью красивая девушка в самом соку.
Угли и пламя… Быть еще счастью! Не стар Тимир. Олджуна будет им довольна. И пусть Урана замкнется на левой половине дома, спрячется от него и всех мужчин, зачем-либо заходящих в юрту. Пусть тоскливыми вечерами впустую высматривает мужа в отблесках камелька сквозь щель в занавеске, шурша кожемялкой в стылой полутьме, вздыхая на одинокой постели. Он к ней не подойдет!
Тимир подобрал у дверей слетевшую кувалду, поглядел на выбитую в притолоке вмятину. Спрятал вместе молот с рукоятью в темный угол – потом как-нибудь починит. На улице вылил на себя ковш студеной воды и так, с дымящейся головой, зашел в дом.

* * *

Лицо Ураны сияло, заранее прощая за ночное отсутствие. Не спросила ни о чем. Вспорхнула с застеленной лежанки – печь подтопить, согреть завтрак. Весело звенькнули в ушах серьги с синими камешками. Те самые, которые Тимир спроворил к году сына… Остановилась вдруг, застопорилась на бегу. Лишь сейчас приметила тяжкий взгляд мужа сквозь пряди мокрых, капающих водою волос.
Улыбка замерзла на губах растерянной Ураны. Счастливые слова, выпестованные радостным сердцем, камнем застряли в горле. Тимир поднял руку. Сейчас ударит… Аж гул послышался в сведенных пальцах… Урана втянула шею, пошатнулась и обеими руками схватилась за ворот, словно могла так удержать себя от падения.
Не ударил. Повисла рука, кулак распрямился. Но жестокие слова хлестнули, будто кнутом по открытой ране:
– Хитрая лиса! Ты ходила к Сордонгу двенадцать весен назад? Отвечай!
Улетая сознанием далеко, Урана молчала. Потрясенная, она не понимала, что происходит.
– Онемела? – прошипел Тимир. – Значит, точно?!
Тяжелая ладонь жахнула по щеке, задев нос. Не наотмашь, в малую толику бешеной убойной мощи, да хватило, чтобы Урана подрубленным деревцем свалилась плашмя. Почувствовала, как по губам и подбородку заструилось соленое и горячее, с привкусом ржавцев. Залило рот, потекло по шее вниз, под вырез ворота.
Широко расставив ноги, набычившись, стоял над женщиной человек-мужчина – супруг, хозяин, глава семейства и рода. Сжимал дрожащие в напряжении кулаки. Было видно, что он изо всех сил усмиряет в себе желание рывком поднять жену на ноги и месить ее этими самыми кулаками до тех пор, пока из ненавистной не выпрыгнет трепещущее зернышко Сюра.
Урана съежилась, заслонила ладонями нос. Пробормотала глухо:
– Только не в лицо, прошу тебя…
Сомкнула глаза, чтобы не видеть жуткого мужнего оскала.
– Зачем ты к нему ходила? – спросил он немного погодя почти мирно. Подождал, дыша с тяжким присвистом.
Урана безмолствовала, прикрывая руками лицо. Муж больно ткнул носком сапога в запястье. Процедил сквозь зубы:
– Чего растелешилась? Я тебе не Сордонг! Вставай живо, гляди мне в глаза!
Короткими резкими звуками отчеканил слова, будто не говорил, а припечатывал жгучие тавра:
– Зачем. Ты. Ходила. К отшельнику?
– Я заблудилась…
Он желчно рассмеялся:
– Да, и блудила так долго, что наблудила щучьего выродка!
Едва не захлебнулось сердце Ураны рванувшей кровью. Выкрикнула, задыхаясь в страшной обиде:
– Это твой сын! Твой!
– Мой? – Муж надменно хохотнул. – Полно врать, женщина!
Одним духом выложила Урана запоздалую правду, удивляясь про себя, как это просто. Все рассказала вгорячах, вплоть до кражи боевого батаса. Запнулась и вспомнила вдруг о встрече с девчонкой в лесу у Диринга, полном звериных троп… И жалящей искрой вспыхнула, выстрелила догадка: Олджуна! Вот кто открыл мужу тайну! Кто, как не она, плутоватая сытыганская дочь! Она единственная знала о походе Ураны к отшельнику.
– Ловка лгать, – обронил Тимир. Тем не менее выслушал признание жены до конца. Глядел в окно, ясно видя перед собою тот давний день, когда искал потерянный заказной батас. Вспомнил, как допрашивал мальчишек, грозясь всех выгнать взашей. Как хмурились их отцы, мрачно сверля главного кузнеца недобрыми глазами, да не смея вмешаться…
Не мастерить ему теперь батасы без того, чтобы саднящая память не явила вороватую руку жены. Лицо Тимира брезгливо передернулось:
– Так ты, выходит, не только лгунья… Ты – воровка!
«Воровка!» – кричали, кренясь на Урану, стены. «Воровка!» – бурлил кипяток в подвешенном к огню горшке. Голова шла кругом, и везде, куда ни глянь, вещи шептали, шипели, вызвякивали слово, позорнее которого нет.
Кузнец перешагнул через жену. Лежанка жалобно скрипнула под увесистым телом. Буркнул злобно:
– Посплю. Разбудишь через варку мяса.
Повернулся лицом к стене.
Урана тихо встала. Стараясь все делать бесшумно, не всхлипывать, не дышать, занесла с лабаза мясо, сунула дровец в очаг…
Побои жены – обычное дело для многих мужчин. Урана, бывало, видела над собой занесенный кулак Тимира, но ударил он ее впервые за все прожитые вместе весны. Что ж, наверное, прав суровый муж. За обман женщину следует наказывать крепко.
Душа исходила горючей тоской – а ведь желанный день наступил. День, ради которого они оба одиннадцать весен держали сердца крепко связанными в узлы-туомтуу. День, увенчавший годы их ежедневных молитв и чаяний о грядущем счастье. Семижильным терпением вырвали они оба драгоценного сына из навостренных когтей недремлющих духов… И что? Отчаянно труся, замкнувшись в мучительной тайне, Урана провинилась не только перед мужем. Она еще до рождения Атына нечестно поступила и с ним! Ребенок вначале появился у нее в голове, а потом уже в чреве. Обман же, рожденный прежде сына, обогнал его и вырос до невероятных размеров. Не подумала себялюбивая женщина, что будет с мальчиком, если гнев ревнивого отца падет и на его невинное темя. О, есть ли на свете слова, что могли бы все это исправить?..
Больно боги наказывают за ложь! Кривда гнала и гнала заплутавшую Урану сбивчивой тропой, словно по путаному лесу у мрачного озера, гнала и гнала. И настигла-таки, стукнула в спину дальнобойным камнем извета лукавой девчонки Олджуны, вцепилась сзади в плечо крючьями мертвых Сордонговых пальцев!
Тайна, бывало, снилась по ночам, превращаясь в тягучую реку. Урана барахталась в вязких волнах, с головой уходила под черную воду. Выныривая снова, хватала колючий воздух раздирающими горло хлебками. Огромная щучья пасть надвигалась медленно, безысходно. Захлопывалась и, как кожемялка, мнущая жесткую шкуру, нескончаемо жевала-пережевывала живое тело Ураны. Все не могла заглотить. Но время пришло – не поперхнулась, умяла сына и мать.
Она содрогнулась, невольно вздернула руки к лицу: Тимир, без сна ворочавшийся на постели, рывком опустил ноги на пол. Обогнул жену взглядом, будто пустое место. Завозился в правом углу, где на колышках висели охотничьи и рыбачьи снасти. Повернулся с охапкой снаряжения в руках. Невидяще уставился в мису с дымно парящим мясом и проговорил с хрипотцой:
– Скажешь этим, что приведут твоего сына, будто я ушел на рыбалку.
– Куда ты? – осмелилась Урана.
– А и впрямь порыбачу. Знатно нынче крупных щук… выплыло из глубей. Скажешь, вернется, мол, не скоро. Не привыкать тебе враки плести.
Мешкая, усмехнулся люто.
– Если проговоришься кому, что родила мальчишку от сытыганского колдуна, живьем шкуру спущу. Не совсем ты, надеюсь, дура. Твоему же исчадью от болтовни не станет добра.
– Тимир…
– Был Тимир, да весь для тебя вышел. Не трясись, не уйду. Буду жить с вами в одном доме. Буду, хотя подобная жизнь для меня, сама понимаешь, пытка. Любому на моем месте не шибко понравилось бы каждый день видеть в своей юрте распутную бабу и нагулянного ею щуренка. Хорошо, что раньше узнал, не успел привыкнуть к нему… А теперь и не надо.

Домм шестого вечера. Ущербное возвращение

Семья не прощалась с Атыном. Нечисть могла подумать, что он умирает, раз прощаются-то, обрадовалась бы и забрала. Дети смирились с неизбежностью его ухода. Но куда денешь печаль?
И вот мальчик покинул родные стены. Юрта сразу будто бы опустела. Все слонялись неприкаянные, точно и впрямь кто-то умер. Дьоллох к тому же мучился зубной болью. Эмчита дала истолченный клык лесного деда, велела присыпать ноющий зуб этим порошком и приложить к щеке лоскут сырой заячьей шкуры. Парень так и сделал, но несносная боль не прекратилась.
– Бе-едный, – жалела Илинэ, гладя старшего брата по плечу. – Червяк у тебя в зубе завелся. Надо бы достать его из дупла клювом дятла.
– М-м-м, уйди! – Дьоллох выпятил щеку под повязкой, пропустил воздух сквозь зубы. Советы и утешения его только пуще раздражали.
– Может, к Атыну сходишь? Он запросто клещами зуб выдернет или почистит и серебром дырку замажет. Атын ведь девятый кузнец рода.
– Не лезь! – вспылил Дьоллох. И все-таки отправился к братишке.
Илинэ присела рядом с матушкой, скоблившей у окна испод заячьей шкуры. Лахса полюбовалась светлым лицом девочки, глазами ее нездешними, прозрачно-карими. Не выдержала, прижала голову дочери к груди:
– Луноликая моя, – сжалась на миг в боязни сглаза, плюнула влево – прочь, нежить, прочь!
– Матушка, а правду говорят, что дева Луна забрала к себе девочку, которую злая мачеха отправила ночью за водой?
– То сказка. Девочка с ведрами видна при полной луне. Сейчас-то луна в ущербе.
Лахсе сказка со злой мачехой была не по сердцу.
– А есть сказка про ущербную луну?
– Есть.
– Расскажи!
– Вот пристала, чисто репей…
Лахса думала об Атыне и не хотела отвлекаться. Но недовольно вздохнув, начала:
– Ну, слушай… Ехали чужеземцы, отец с сыном, на конях с востока в наши края. В пути старый отец помер. Перед смертью наказал сыну найти добрый аймак, поселиться в нем и взять себе девушку в жены. А выбрать ее сын должен был по двум приметам. Во-первых, если девушка, вертя ытык, держит пальцы вместе, не отставляя мизинцев, во-вторых, если мочится громко и с шапкою пены.
– Как это – с шапкою пены? – простодушно спросила Илинэ.
– В сказке так говорится, – смутилась Лахса. – Верно, старик имел в виду крупное и здоровое женское чрево, годное выносить много детей… Вот, похоронив отца, парень отправился дальше и нашел аймак, где ему понравилось. Там в одной славной семье были на выданье две девушки – родная и приемная.
Лахса резко закашлялась. Ах, что ты будешь делать с этими сказками! То сироты в них со злыми мачехами, то приемные дочери… Не затеребить бы больное!
Но Илинэ сидела спокойно. Продолженья ждала.
– К родной дочке-красавице старики относились так, будто им сквозь нее солнце светило. Приемную же, дурнушку, еле выносили. Парню поначалу тоже первая глянулась, однако не забыл отцова наказа, улучил время подсмотреть за девицами. Приметил, что красавица мочится тихо и каплями, а дурнушка с шумом и кипящею пеной. Посватался ко второй. Стали молодые жить-поживать, наплодили кучу детей. Чужеземец научил людей саха кое-чему из того, что умело его восточное племя. И сам здесь разному хорошему научился.
– А с красавицей что потом было?
– Отвергнутая дочь сказала родителям: «Постройте мне дом на сваях. Буду жить одна». Сладили ей такую юрту. Носили туда пищу, а девушка и не выходила наружу. Зимою, в Месяце кричащих коновязей, когда луна была на ущербе, заметили стариковские работники черного человека, что забирался по лестнице в дом на сваях. Во дворе у коновязи обнаружили коня пепельной масти с лысиной на лбу. А наутро красавица исчезла. Осталась ее юрта, как пустой арангас. Видно, взял себе девушку демон. С тех пор люди саха не играют свадеб при ущербной луне. Дурным знаком считается. В такое время всегда что-то не так…
Стукнула дверь. Дьоллох вернулся.
– Ну что? – кинулась к нему Илинэ. – Подлечил тебе зуб Атын?
Брат удрученно покачал головой:
– Забыл я про него.
– Про Атына забыл? – удивилась девочка.
– Про зуб. – Дьоллох покосился на Лахсу. – Уже не болит…
Подмигнул сестренке – пойдем, мол, что-то скажу. Слух у Лахсы тонкий, перестала шкуру скрести, посунулась ближе к занавеске.
– …и предупредил, чтобы мы больше к нему не приходили, – шептал Дьоллох за ровдугой. – Даже за порог Атына не выпустил.
– Почему?
– Не знаю.
Подслушивающая Лахса неловко дернулась. Полоснула острой зазубриной скребка повдоль мездры и порвала тонкую шкуру.
Вот оно, что чуяло сердце! С утра изводилось-маялось, ожидая чего-то подобного… И словно в бегучую реку погрузилась женщина во вчерашний день, о котором всю ночь передумала. Каждую мелочь из корней памяти вынула, вертела события дня так и этак, а ничегошеньки не понимала.
…Вчера Лахса хотела высказать Уране выстраданное. Не сразу, конечно, после угощения, после всего. Молвить как бы между прочим, веско, значительно, в глаза глядя, чтобы гвоздями вбились в голову кузнецовой женки горькие слова: «Ну что, Урана. Не я родила Атына с болью и кровью. Но поймешь ли, с какою болью и кровью отдираю его от себя? Будто собственной печени кусок. Ведь мальчик-то мне, Урана, больше сын, чем тебе».
Пока Лахса, держа Атына за руку, шла ко двору ковалей, запальчивость ее достигла остервенения и вскипела пузырями, как суп в забытом над огнем котелке. Пуще всего в бурливых мыслях страстно лелеялась блажь круто развернуться и бежать обратно домой. А там собраться резво, да и махнуть всей семьею подальше от Элен. Исчезнуть с глаз долой, и чтоб ни слуху ни духу… Вместо этого Лахса, еле стреножив себя, изобразила радость перед выбежавшей навстречу хозяйкой. До ушей растянула диковатую, должно быть, улыбку.
Тут-то и началось. Первое, на что наткнулись проницательные глазки Лахсы, – кровоподтек на переносье Ураны. Искусница умело его подмазала подобранной под цвет кожи глиной, а все равно было видно. Потом Лахса забыла о своем склабящемся лице, оторопев от неожиданной худобы кузнечихи. В последний год не часто встречались, но не примечала, чтобы платье на Уране, прежде дородной и статной, висело, точно на шесте.
Но даже не это потрясло больше всего. При взгляде на сына мерклые глаза женщины ожили, вспыхнули ярко, лучисто, отощалые руки простерлись к нему, и вдруг на полпути опали бессильно, не решились обнять. Никогда не видела Лахса Урану такой жалкой и потерянной. Поэтому всякая несбыточная блажь и заготовленные веские слова лопнули в Лахсе, как те же пузыри в котелке, снятом с огня.
Атын тоже чувствовал неладное. Когда Урана сказала, что Тимир где-то рыбачит, мальчик серьезно, по-взрослому, кивнул. Не спросил ничего. Это открывшему рот Манихаю Лахса незаметно на ногу наступила, чтобы глупость не сморозил. Нечуткий, но хорошо муштрованный муж сразу испустил искусный зевок и ладонью его прихлопнул.
Лахса вспомнила, как однажды – Атыну еще года не было – узрела маячившее в окне светлое пятно. Присмотрелась и отпрянула – лицо человечье! Испугалась, принудила Манихая глянуть, кто там. Покуда муж, ворча, поднимался с лежанки да искал торбаза, человек успел скрыться. Лишь коня белой масти усмотрел Манихай в клубе пыли на дороге. На белом коне ездил Тимир…
Бывало, что и позже раза два видела Лахса знакомое пятно сбоку в оконной пластине. Знать, кузнец сильно тосковал по сыну, если отваживался на такое вопреки стыду быть уличенным и опасению привлечь за собою бесов. А главное – супротив своей гордыни, хорошо в Элен известной. Отчего же сегодня, в день долгожданный, предпочел на рыбалку уехать, будто нынче карасю последнее время настало?
Атын попотчевал огонь очага кусочками вареного мяса. Побрызгал с правой стороны топленым маслом, чтобы дом родителей его принял. Урана пригласила гостей за стол. Чего на нем только не было, а никому, кроме Манихая, кусок в горло не лез. Лахса лихорадочно соображала, о чем разговор повести. Ни одной сподручной мысли в голове. Всегда готовая к выходу говорильня истаяла на языке. Только и думалось без конца: «Что-то не так, что-то не так, что-то не та-ак…»
Урана глаз не сводила с Атына. Взгляд ее Лахсе не нравился – робкий, затравленный, как у забитой собаки, блескучий от близких слез. Губы туда-сюда кривились, выжимая улыбку, не менее притворную и безумную, чем вначале у гостьи. И такая забрала Лахсу жалость, что захотелось положить свою крепкую руку на костлявое запястье кузнечихи и шепнуть, точно малому ребенку: «Не плачь, все плохое пройдет».
Знать бы еще, что плохое должно пройти. Лахса, разумеется, ничего не сказала. Подивилась собственному состраданию и бросила. Некогда себе изумляться. Откройся Урана в сердечной тяготе – разве Лахса хоть на ноготь бы кому-то проговорилась? В ее некогда ветреной голове давно слепилось местечко, где неприкосновенными хранились свои и чужие тайны… Впрочем, помалкивание Ураны было понятно. Лахсе ли не ведать, что, если нужно, мать лучше язык себе откусит, чем выдаст касающийся ребенка секрет. А станет в том нужда – так и всю кровь детям отдаст.
Не вышло толковой беседы. Малоречиво просидели под застенчивое чавканье Манихая. Готовясь к доброму угощению, муж не ел с утра и проголодался. Не поднимая глаз от непривычного смущения, уплетал подряд все, что подвигала ему хозяйка.
С безмерным облегчением встала Лахса из-за стола. Попрощались буднично, словно люди, что просто завернули по пути обменяться новостями. Мальчик был внешне спокоен, но, ткнувшись губами в висок, женщина ощутила тревожный трепет тонкой жилки. А лишь, наконец, ступили гости на дорогу, из лесу показался Тимир на белом коне, увидел их и повернул назад.
Манихай снова рот отворил, как давеча. Хотел, видно, окликнуть. Лахса в сердцах тукнула супруга кулаком в плечо. Он дернулся, однако, против ожидания, не стал ругаться. Тронулся вперед широким сердитым шагом.
Крест-накрест сложив на груди пухлые руки, Лахса в непривычном молчании, с задумчиво наклоненной головой семенила за мужем. Незлобиво отклонялась от хлещущих из-за его спины веток, не видела мокрых седых листьев, облепивших доху. Крушилась, что не сказала Уране утешные слова, и тут же хвалила себя за это. Поругивала главного жреца за повеление вернуть мальчика родителям после Праздника ублаготворения духов. Знал ведь, при какой луне! Кто ж в такое опасное время затевает новую жизнь? А может, Сандал нарочно такое время выбрал, чтобы бесы, подняв настороженные головы, поняли тщетность злых помыслов и примирились с существованием ребенка, отвоеванного у них обманом? Или просто забыл?
Неладное вышло возвращение, ущербное…
Сквозь мешанину мыслей Лахса мучилась от привкуса невольного, невнятного предательства. Она оставила мальчика в родной семье. Да, в его настоящей семье… где что-то было не так. Где, чуяло материнское сердце Лахсы, свила гнездо беда.

Домм седьмого вечера. Честные колокольца

«Первую жену человек-мужчина берет по родительскому сговору, вторую – по любви, третью – ради потомства», – говорят в народе саха. Число жен у богачей порою доходит до семи, а то и до девяти. Выгода в том немалая – не надо нанимать работников со стороны. Жены и сыновья присматривают за обширным хозяйством, множеством сенокосных и пастбищных угодий, разбросанных по разным местам. Хозяин распоряжается имуществом единолично, выдает дочерей замуж по своей воле и властвует над сыновьями до их зрелых весен.
Есть, конечно, такие мужи, кто, не имея хорошего достатка, не прочь жениться во второй раз и третий. Но кто отдаст дочь за бедняка? Из чего он соберет калым, будет содержать большую семью? Надо, чтобы мужчина, желающий умножить род не с одною женой, был способен справить разорительные свадьбы, а после не стыдился, что вынужден держать своих баджей на пустой заболоневой похлебке.
Сговаривать невесту Тимиру условились отправиться к багалыку молотобоец Бытык, старый коваль Балтысыт и старейшина Силис.
– Пора воинам породниться с кузнецами! – молвил довольный Бытык, седлая коня.
Вечернее солнце опрокинуло красное небо в студеную воду озер. Алые лодочки облаков закачались над темной глубью, ворожа жухлым берегам скорый иней. Закат четко вырезал тени всадников на высокой сопке. Двое, молодой и старый, ехали, весело переговариваясь. Третий чуть приотстал.
Силис был растерян. Кто-кто, а уж он-то, наперекор годам крепкий и дюжий, и теперь мог взять столько молоденьких жен, к скольким сумел бы обернуться за месяц. В состоянии был каждый аймак Великого леса-тайги осчастливить славой рачительного и щедрого рода. Но Силис не понимал, как мужу любить нескольких, когда глаза смотрят лишь на одну-единственную, в которой для него сияет солнце. Разве много у неба солнц?
Однолюб Силис, который ставил Эдэринку выше всякого имущества, собственной жизни и даже детей, жалел Урану. В душе он осуждал Тимира, вздумавшего жениться едва ли не на другой день после возвращения сына. Но стать сватом, не без труда переварив кузнецову просьбу, все же согласился. Язык не повернулся отказать уважаемому аймачному старшине, лучшему кузнецу долины и просто хорошему приятелю.
Оставив коней оседланными, гости степенно вошли в юрту и не сняли шапок. Красноречивыми взглядами проводили порхнувшую за занавеску длинную косу приемной дочери багалыка. Коротко выложив мелкие новости, сообщили главную: табун Тимира нуждается в племенной кобылице.
Хорсун ахнул про себя, не веря ушам. Что стало с кузнецом? Неужто бесы любострастных соблазнов все еще щекочут и не дают покоя его подержанным жизнью ребрам?
– Садитесь, поговорим, хороша ли нынче погода разводить яловых, – ответил уклончиво.
– На погоду грех жаловаться, – весело сказал Бытык, по привычке подергивая короткий ус. – Дичь в теле, зверь в шкуре, в лесу – золото, в доме – серебро. Табун готов принять кобылицу через три дня.
– Луна на ущербе, – напомнил Хорсун, мрачнея.
– Что с того! – беспечно махнул рукой молотобоец. – Не будем же верить досужим сказкам!
Молния-шрам хмуро задвигался на правой щеке воина:
– Если не станем чтить древних запретов, будем ли продвигаться по Великому лесу, как по гладкому ворсу?
– В первый раз слышу речи об исполнении стародавних наказов из достойных уст багалыка, – поддел Бытык, ухмыльнувшись. – Никак, усилия долгополого Сандала, озаренного запретами с гривы до пяток, увенчались-таки успехом в отважной заставе?
Силис забеспокоился, досадуя на молотобойца, поторопился замять насмешку:
– Чего годить? Не на восемь дней пира рассчитываем, всего на три. Жеребец многотравен, не какой-нибудь стригунок…
– Жеребчики, рано начавшие крыть кобыл, в зрелые весны не дают справного приплода, – обронил Хорсун вполголоса, опуская глаза.
Над сговорным столом повисла неловкая пауза. Старый Балтысыт нарушил ее кряхтеньем, не найдя ничего лучшего. Бытык проговорил воинственно:
– У немолодого, но опытного жеребца острое зрение, хороший слух и вкус к красоте. Добро ли, когда на свет является много никчемного, от рождения худородного приплода? Пусть лучше будет меньше жеребят, да таких, какими можно гордиться!
– Ну, так, – сказал Балтысыт. – Да, гордиться, э-э. Вот так. Да… ну и ну.
Старик был косноязычен, зато славился тем, что приносил удачу в сговорах. Силис без слов бросил на стол пробную плату – связку из девяти темных собольих шкур, и мужчины вышли.
Хорсун вопросительно глянул на занавеску, зная, что Олджуна слышала разговор:
– Что скажешь?
– Согласна, – донесся тихий голос.
– Не слыхал я, чтобы после сговора на третий день свадьбу играли. К чему этакая спешка?
– Замуж пора мне, – выдавила Олджуна. – Пока берут.
– Малочаден Тимир. От Ураны у него только сын.
– Я – не Урана.
– Да уж… Не она, – тяжко молвил багалык и пасмурно уставился на роскошную меховую связку, вспыхнувшую при свете очага нежными волосинками-блестками.
– Согласна, так убери соболей, – проворчал, погодя. – Вари-грей, тащи на стол все, что есть вкусного в доме!
Вернувшись, сваты радостно переглянулись. Теперь можно снять шапки-дохи и, с полным правом наслаждаясь горячим ужином, обговорить условия сделки.
– Табун в тридцать три головы даем за девушку, – известил Бытык, рубанув воздух рукой. – Покажется мало – за доплатой не постоим! Сверх калыма доставим столько конских голов, сколько ты покажешь недоуздков.
– Ага, так, ну да, так, – подхватил старый Балтысыт, обгладывая гусиную лопатку. – Доставим, э-э-э.
– Половина забоя скота на угощение – наша, – примолвил Силис.
– Добро, – дрогнул губами Хорсун, не поднимая головы.
– Был камень, на котором жили родовичи невесты, серым, стал красным, а теперь остался один пепел, с которого нечего взять, – горестно вздохнул молотобоец.
Багалык вздернул затяжелевший подбородок:
– За приданое не волнуйтесь. Все, что имею, готов отдать за приемной дочерью.
– Зачем все, зачем все! – Силис затряс выставленными вперед ладонями. – Договоримся полюбовно, по размеру калыма, не больше.
– Постель, семейный полог, домашнюю утварь, одежку свадебную и остальную, – перечислял Бытык, загибая пальцы, – упряжь, по белой кобылице каждой коновязи в жениховом дворе, бурдюки с кумысом, сколько с лета осталось… Пять коровьих стегон и шесть кобыльих, чаны с топленым маслом…
– Нам троим, э-э-э, новые дохи, – вставил старый Балтысыт. – В подарок за ладный сговор… Ну да, вот так, да, э!
Ударив с приемным отцом невесты по рукам, сваты умчались вскачь радовать Тимира согласием.

* * *

Первый свадебный день справляли в доме Хорсуна. Воины с женами в ожидании гостей высыпали во двор в два ряда. Мужчины, как водится, справа. Нарядный багалык в лисьей шубе, подпоясанной богато украшенным поясом, встал у коновязей, возвышаясь между столбами, как еще одна коновязь. Высеребренную сединой голову покрывала старая бобровая шапка с медным кругом-солнцем на тулье, с вышитыми на боках, чуть ниже солнца, яркими глазами. Хорсун только в особых случаях надевал бережно хранимую шапку, когда-то пошитую покойной женою Нарьяной.
Гостей и родичей понаехало навалом. Гуськом друг за другом следовали верхом семьи кузнецов. Шествие замыкал жених в зимней шапке, рысьей дохе и рукавицах, ведя на поводу лошадей, навьюченных тюками с мясом. Разукрашенный осенними золотыми венками и звонкими колокольцами кортеж остановился в воротах.
Хорсун подвел буланого старейшины к средней коновязи, придержал ему стремя. Воины помогли сойти с коней другим уважаемым гостям. За изгородью остался один жених, обращенный лицом на восток, с длинным кнутом в руках. Дружинный мясовар Асчит с помощниками подхватили тюки со стегнами, сложили у костров, над которыми уже вовсю кипели котлы.
Войдя в дом, гости сразу же принялись рассаживаться за столы. На почетных местах устроились багалык со сватами, жрецы, старцы и аймачные. На остальных – близкие со стороны жениха по степени родства, кузнецы, воины и другие. Все три свадебных дня порядок расположения пирующих останется неизменным.
Молотобоец Бытык подвел сомкнувшего веки Тимира к распахнутой настежь двери. Смешливо подмигивая молодайкам, подтянул его за кнутовище к порогу:
– Открой очи, глянь, сколько здесь людей собралось в честь лучших родов саха с солнечными улыбками и поводьями за спиной!
Пока Тимир кланялся всем столам поочередно, Бытык вскрыл тюк, приготовленный у пылающего камелька. Достал сваренную целиком конскую голову – почетную долю духам, водрузил ее на возвышение в правом углу. Глаза на морде были вытаращены, и рот радостно скалился литым частоколом желтоватых зубов. Сняв рукавицы, Тимир отколупнул из-под нижнего правого века веселой головы немного жира. Разделил на три кусочка и с тихим присловьем один за другим бросил в огонь.
Бытык снова поймал жениха за кнут:
– Теперь садись-ка сюда, лицом к стене возле двери, да в последний раз подумай, не хочешь ли сбежать, пока не поздно?
Подобные же слова молотобоец повторил, пройдя напротив к женской половине, где за ровдужной занавеской сидела невеста в зимней дорожной одежде.
Молодые ботуры поднесли высокие чороны с кумысом старейшине и багалыку. Кубки после кропления очага и сторон света, отправились в два конца по столам вкруговую. Как только закрайние гости допили остатки, жених с невестой одновременно вышли к столу. Преклонили колени перед смеющейся конской мордой.
– Крепко подумали о будущей дороге? – сурово вопросил Хорсун.
– Крепко, – кивнул головою жених.
– Крепко, – опустила невеста затрепетавшие ресницы.
Нисколько не смущаясь, Бытык выпихнул своего хозяина с Олджуной в самый дальний темный угол. Никто не называл их имен, никто на них не смотрел. Даже пищу им подавали в мелких мисах как можно незаметнее. Ели эти двое, скромно отвернувшись друг от друга и от стола. Попробуй, поешь, не снимая с рук меховых рукавиц, потея в жарких шапках и дохах!
Гости забыли о виновниках торжества. Сегодня не их день, сегодня – день рода.
Груда цельных коровьих голеней высилась перед почетными гостями. По знаку Хорсуна мужчины вынули из ножен батасы. Стройно сверкнул лес заостренных лезвий – и пошел пир! Вынутые из расколотых костей куски горячего мозга таяли во рту. Тонкая пленка матового жирка застывала на крутых краях серебряных мис. Ах, не стол это был, а широкая и привольная, как сама долина Элен, песнь мясовара Асчита! Едва ли не в четверть юрты вздымались горы курящихся белым паром коровьих и жеребячьих грудин, загорбков и окороков.
Светло-серое снаружи, чуть розоватое в разрезах, прослоенное жиром кобылье мясо было приготовлено так, как любят люди саха, – чтобы из-под зубов прыскали горячие капли сока. Нечего бояться чуток не доварить такое мясо, ведь лошади круглый год гуляют по чистым пастбищам, куда редко ступает нога человека.
Сбоку с великанских мис свешивались ворсистые и ячеистые куски рубца, толстые коровьи языки, белые и черные колбасы. Покачивались насаженные на острые палочки куски сердца, печени и почек. Даже жрецы, вскользь поглядывавшие на соблазнительные мясные блюда, пошевеливали ноздрями, с тайным вожделением вдыхая струи густого сытного духа. Впрочем, им доставало молочной и растительной пищи – прохладного суората, взбитого с ягодами керчэха, нарубленной ломтиками мороженой пенки, квашеных съедобных трав… И еда сменялась едою!
Скоро старцы, рыгая, сонно зашамкали:
– В старину богатые роды, говорят, давали полторы двадцатки обедов. Четверть их стад шагала с лугов в костер и на стол, а четверть, стегнами и вживе, уходила на подарки.
– Не калым с приданым опустошали стада и табуны, а угощение гостей…
– Да и теперь, благодарение богам, неплохо едим. Глядя на такие столы, трудно сказать, что у людей животы подвело!
Невидимые, но самые желанные гости – боги и духи – витали над свадебными столами. Им также перепало жертвенной снеди через пламя костров и очага.
Силис держал праздничное слово после Хорсуна. Обращаясь к населенному невидимой сущностью воздуху, попросил в конце речи:
– Чете помогите в их зимней дороге теплом ваших чутких, беззлобных сердец, твердынею рода кузнечного в муже, ростками во чреве красивой жены! 
Силис не смотрел на Эдэринку. Жена сидела, он знал, с опущенными долу глазами. Знал также, какими мыслями занята ее голова. Эдэринка в этот миг думала об Уране. Старшая супруга кузнеца изо всех сил старалась не показать, как ей тяжко. С одеревенелой улыбкой возила ложкой в ближней мисе с взбитой похлебкой из сливок с земляникой и душистых трав. Серьги с драгоценными синими камушками подчеркивали бледность исхудалого лица, на котором не было ни злости, ни обиды, а только горькое недоумение и печаль.
Завершив речь, Силис растянул губы в кривой улыбке и сел, устало сутуля плечи.

* * *

Ранним утром, убирая невесту к главному свадебному дню, подружки пели грустную песню.

Ах, матушка дома, а дочка ушла!
Отец мой остался, а дочь далеко!
Зачем я покинула милый очаг,
который меня согревал и любил?
Зачем разлучилась я с юртой своей,
где мясо кобылье всегда на столе?
Погнавшись за мужем в безвестную даль,
живу теперь в бедном, холодном краю,
сижу в нищей юрте за скудным столом,
цежу едкий суп из костей кабарги…
Рассветное время уже не вернуть,
полдневное время несется стрелой,
закатное время мне в спину стучит,
ночное крадется, как сумрачный зверь!
Взлететь бы мне в небо, да купол без дна,
под землю уйти – не расступится дерн,
сурово следят за мной трое мужчин:
жестокий Дилга, мой сыночек и муж!
…Однажды зимою почудилось мне,
что жизнь моя – греза в начале пути,
что, спрыгнув с девичьей лежанки своей,
я долго смеялась над тягостным сном!..

Вот и сгодился шитый с оберегами и благословениями свадебный наряд, приготовленный Олджуне заботливой Модун и женщинами заставы еще семь весен назад. Подружки с песнями поднесли натазники из белой кобыльей шкуры, шерстью внутрь, окаймленные вышивкой на проймах. Три длинных шнура свисали снизу с середины, с набором ажурных пронизок, с колокольцами на концах. Переступит девушка впервые порог жениховского дома, и честная медь колокольцев радостно растрезвонит округ, что невеста девственна. Или смолчит…
Придержав вздох, Олджуна облачилась в звенящие натазники и бело-молочное платье-безрукавку со вставками цвета сосновой коры. Спереди на платье вшита фигурка человека с реющими поводьями. На спине – две фигурки с переплетенными поводьями. По подолу – хоровод, нечетное число человечков, взявшихся за руки. Без такого платья нечего и показываться новой родне. В безрукавке особый смысл. Называется она Птицей-счастьем, или Белокрылым стерхом. Считается, что счастливые крылья супружеской жизни невеста носит в своих руках. А руки ее не оголены – почти до плеч натянуты на них витые серебряные браслеты с девятью выпуклыми опоясками и мягкой ровдугой на локтевых сгибах.
Девушки накинули на Олджуну просторную доху из меха сиводушки, формой напоминающую юрту. Тут кожаные вставки на спине были в виде трех коновязей. На широких каймах разрезов блестели медные бляшки. На груди позвякивали фигурные подвески, охраняющие от липучего огня дурных глаз. Слева проступало крашенное красной охрой сердце, чтобы меж супругами не иссякала любовь.
На голове невесты закрасовалась похожая на урасу лисья шапка. В навершии пушился белый дым – маховые лебединые перья. На третий день свадьбы, став Тимиру женой, Олджуна поменяет эту шапку на другую, соболью, с кругом-солнцем и берестяным торчком сверху, подобным камельку – очагу дома. Снаряжение невесты завершилось дэйбирем с пестрым хвостом. Подружки с плачем и жалостливыми вздохами вывели во двор уходящую в чужой род.
Теперь очередь за убранством трех белых свадебных коней. Продолжая петь, девушки надели на них узорные уздечки. Возложили чепраки, боковины и седла – верховое и два вьючных с кладью. Красива свадебная сбруя, глаз не оторвать! Накладки лук верхового седла обрамлены медными валиками с чеканкой. Выемки заполнены гравированными завитками и дугами. Частая вышивка в середках чепраков предвещает богатство. Поле между верхней каймой и нижней коричневое – это матушка-земля, главный оберег от несчастий. Красная кайма вещает о росте кровной родни. Девять кистей по внешним углам – пожелание плодовитости. А вот на боковинах кистям быть не полагается, дабы не щекотали конское брюхо. Напоследок девицы надели на лодыжки коней серебряные браслеты и подали невесте плеть со скребницей.
Только кончили петь, как стоящий на крыше юрты отрядник Быгдай известил, что едет жених. Девять белых жеребят пригнал кузнец в подарок Хорсуну. Быгдай громко считал сверху:
– Первый прошел, второй идет, третий движется… Быть жеребятам началом нового табуна, быть нашей дочери началом новых людей!
Белую двухтравную кобылицу оставил жених во дворе багалыка вместо Олджуны. Не притронутся ножницы к гриве и хвосту кобылицы. Не коснется плеть белого крупа.
– Станем холить-лелеять ее так же, как ты должен нежить жену, – сказал будущему зятю Хорсун.
Лицо невесты прикрыли собольей шкуркой, чтобы не было у нее возможности оглянуться на отчий дом, не то девичье счастье задумается: не вернуться ль обратно? Свадебный поезд со стадом и табуном из приданого тронулся по кругу Элен в сопровождении веселых душ белых жеребят. Девять раз останавливался поезд в долине, и на каждой остановке мужчины забивали по тельцу, а шкуры вешали на деревья.
У кузнецовых ворот Олджуне было велено открыть лицо. Трижды по ходу солнца объехала она коновязи. Жених принял ее с коня на руки, поставил у входа в юрту. Галдящие гости притихли. Невеста переступила порог…
Находчивый Отосут поспешил громко воскликнуть, опережая нежеланные возгласы и замешательство:
– Священный дух-хозяин звонковзрывчатый! Хозяйка новая пришла огонь зажечь! Так будь в серебряном гнезде отзывчивым и от напастей постарайся уберечь! 
На скулах Олджуны полыхнули алые пятна, глаза заблестели предательской влагой… Под прокатившийся по рядам шепоток встала у камелька на левое колено, угостила духа-хозяина привезенными из отцовского дома яствами. Еле слышно проговорила невестину просьбу-мольбу.
«Кто-то допрежь срока открыл щеколду с подвала невесты», – полетит теперь слух. Преградить путь молве труднее, чем перекрыть русло весенней воде. Люди без того потихоньку осуждали Тимира. Знать, не зря торопился справить свадьбу в луну на ущербе. Жрецы, говорят, поминали старую, известную всем легенду. Уговаривали не спешить, да разве покорятся ковали, издревле почитающие себя выше жрецов и воинов! Сын к главному кузнецу вернулся, удалось обмануть злых духов, чего, мол, бояться…
Снова был пир, снова текли реки кумыса и дымились горы мяса. Гости налегали на блюда с отборной рыбой, не обходили топленое масло в громадных чанах с ковшами обочь. Пей, ешь, сколько захочешь и сможешь!
В доме не умолкали заздравные речи и песни хомуса. Во дворе шли состязания. Могучие шеи силачей сгибались под тяжестью связанных вместе конских туш. Кожа ладоней перетягивающих палку лопалась, взрываясь кровью. Одни бойцы выходили изрядно помятыми из кулачного круга, другие праздновали победу во славу Тимира и Олджуны. Старцы, как всегда, совали носы повсюду. Советовали и судили, поздравляя удачливых и утешая невезучих:
– Э-э, не плачет бык от рогов, собака от зубов, драчун от кулаков!
Все с нетерпением ждали родовых игрищ. Кто быстрее и больше выпьет кумыса с меньшим числом передышек, ни разу не поперхнувшись, – люди со стороны жениха или невесты?
Тут не простое состязание, а борьба за благоденствие аймака. Поражение предвещает роду нещедрый год. Со счастливым придыханием рассказывали старцы о случаях, когда кумысная битва, шутливая на первый взгляд, достигала такой страсти, что гости и впрямь лезли стенка на стенку! Бывало, под шумок подмешивали в чороны соперников мелко рубленый конский волос… Но в этот раз воины и кузнецы показали ничью и на радостях осушили братину сверх состязательной.
Потом женихова родня отнимала у невестиной скользкую коровью голень – игровой знак счастья. Ох и визг же поднялся, ох и галдеж! Не одно нарядное платье изодралось в куче-мале, не одни штаны лопнули по швам! Беспорядочный вал разве что изгородь не снес. Сшибленные с орясин туеса, путаясь под ногами, вместе с толпой выкатились за ворота – тесно стало во дворе игрецам!
Долго не сойдут теперь у кого-то под глазами прилетевшие с неведомым кулаком синяки. Не скоро кому-то доведется грызть мозглявые кости – попробуй, шаткими-то зубами! Но разве обходится добрая свадьба без потасовки, пусть и полупритворной?!
К вечеру установили новую коновязь.
Стояки коновязей водружаются в родовом дворе в дни рождения человека-мужчины, свадьбы его и смерти. Если в усадьбе с несколькими женами число столбов четное, люди говорят, что это нехорошо. А молотобоец Бытык со старым Балтысытом все-таки заказали Силису четвертый в честь новой женитьбы Тимира. Место не было родовым. Принадлежало когда-то светлому шаману Сарэлу, как самая старая из трех коновязей. К тому же, шутили кузнецы, может, Тимир, войдя во вкус, третью жену возьмет. Тогда и встанет посреди двора пятая, нечетная надолба.
Силис сладил добрый лиственничный столб с резной головою коня в навершии. С тремя, как положено, узорными кольцевыми канавками сверху, посередине и снизу – чтобы жители всех трех миров могли лошадей привязывать.
Сандал запел:
– В святое земное лоно мы вставили ось надежды. Творец, прими благосклонно чету в ее жизни нежной! Богиня с узлами, ныне развязанными на бедрах, вели: пусть любовь не стынет, меж ними пребудет бодрой! И ты, бог-загадка меткий, пластину рожденья-входа означь не однажды меткой – тамгой продолженья рода! 
– Уруй, уруй, уруй! – закричали люди хором, поднимая к небу чороны.
…Пока свадьба гуляла во дворе, Олджуна готовила поющую постель к первой ночи с Тимиром. Постлала на лежанку супружеское приданое: полосатые циновки, медвежью шкуру, белую конскую шкуру с черной дорожкой по краям. Сложила подушки с бубенчиками на углах, одеяло из песцовых хвостов и лапок. Опустила с колец звонкоголосый полог с серебряными колокольцами в два ряда…
Сердце невесты огненной белкой билось и царапалось в груди от страха. Ох, вероломные колокольца, вот где обожглась! А ведь надеялась – зазвенят. Колени под широким нарядом ниже согнула, бедрами над порогом колыхнулась – все ухищрения зря!
В доме приемного отца, в изголовье одинокой постели на левой половине, остался припрятанный с утра рыбий пузырь. Налитая в него кобылья кровь должна была удостоверить жениха в невинности избранницы. Не успела Олджуна взять заготовленную обманку, не смогла улучить мгновенье, когда б ее перестали пестовать-стеречь. Может, нарочно по лукавому обряду так полагается?
Едва осталась одна в жениховой юрте, туда-сюда кинулась, а все уже вынесли, вымели дочиста. Не было ничего, похожего на свежую кровь… Не порезать ли палец? Ох, нет! О таких-то хитростях Тимир, поди, слышал. Подметит, спрашивать начнет, заподозрит…
«Авось пронесет», – мелькали утешающие мысли.
«Не надейся», – встревали упреждающие.
После осуохая одаренные скотом и мясом почетные гости троекратно проехали вокруг коновязей, отпивая кумыс после каждого круга. Остатки вылили на гривы своих лошадей.

* * *

Тимир проснулся под утро с тяжелой головой. Слишком часто вчера подзывала к нему невеста парня, разливающего хмельный кумыс…
Открытый и прямой, кузнец не умел держать в себе больное, гневное слово. Да не особо и старался, полагая, что любая правда дороже многозначащего молчания. Еще не открыв глаза, положил на плечо Олджуны каменную длань, на которой мозоли были словно кувалдой набиты. Спросил громким от сдерживаемой злости шепотом:
– Кто же был у тебя первым, баджа?
Плечо молодой жены задрожало. Не дождавшись ответа, Тимир сел на постели, помотал всклокоченными волосами. В голове гудело и стучало, как на сопке с военным табыком. Резким движеньем откинул звонко откликнувшийся полог.
– Так кто же оказался тем счастливцем?
– Багалык, – заплакала Олджуна.
Вне себя от ярости и потрясения кузнец накрутил на кулак волосы недостойной, развернул к себе:
– Врешь!
– Однажды в праздник Хорсун перепил кумыса и силой овладел мною во сне, – забормотала Олджуна, судорожно всхлипывая. – Не помнил ни себя, ни меня, все имя жены повторял: «Нарьяна, Нарьяна…» Он все ночи тоскует по ней… Спутал меня с покойной в хмельном бреду… Это было давно и больше никогда не повторялось. Я… я не смогла сказать ему ни о чем.
Олджуна не смотрела на мужа. Глядела сквозь ладони на полку Ураны, где стояли туески с красителями. Впереди, насмешничая, алели подтеки на посудинке с красной, как кровь, охрой. Обняла Тимира, обвила шею мягкими руками. Заговорила глухо, спрятав лицо на его бурно вздымающейся груди:
– Прости Хорсуна… Он ни о чем не знает, не помнит. Прошу, не говори ему ничего, ты разобьешь его сердце… Прости багалыка и меня прости, муж мой любимый, единственный… На мне нет вины…
Хрупнув зубами, кузнец грубо оттолкнул женщину. Встал, подошел к окну, за которым в предутреннем полумраке бледнела ущербная луна, и мерцали холодные звезды.
Двое прошагали по двору из соседней юрты молотобойца Бытыка. Лунный свет заиграл сгорбленными тенями. Урану с сыном приютила на ночь черноглазая Дяба. Балтысыт шепнул вчера, что его старухи собираются туда посумерничать, научить старшую жену мирному житью в одном доме с баджей. Должно быть, научили уже, к себе пошли.
Тимир горько усмехнулся:
– Угли и пламя… Изрядно ж Дилга позабавился, творя из меня укладку для женских тайн!
Прошел и третий свадебный день, так же полный яств и богатых подарков. Гости хвалили Тимира за щедрость, гости были довольны.

Домм восьмого вечера. Миг одиночества

Атыну нравились могучие и шумные, норовистые на хлесткое словцо кузнецы. Они не плели косы, как другие мужчины Элен, а перехватывали волосы на лбу мягким ремешком. Руки у них были здоровенные, мозолистые, в мелких ожогах. Тимир нравился больше всех. Рослый, с размахом плеч чуть ли не вдвое шире, чем у Манихая, с мощными, как комли, ногами. Мальчик намечтал себе отца-друга, с которым станет ходить на охоту и работать в кузне.
Однако верно говорят: «Не узрев воды, не снимай торбаза». С первого же дня в молчаливом родительском доме Атын уразумел, что придуманный отец и настоящий – два разных человека. Тимир смотрел на сына холодными злыми глазами и цедил слова сквозь зубы, будто не говорил, а плевался. С ходу втоптал в землю радужные грезы о рассказах у костра и дружной работе вдвоем, да еще, показалось, пяткой злорадно поерзал…
Лучше было б навсегда остаться в шумной, суматошливой юрте, окаймленной поверху охристыми травяными узорами, с Лахсой, Манихаем, братом и сестрицей. Они были его семьей. А самые близкие по крови люди оказались чужими и неприятными. Скоро выяснилось, что не только Атыну они нелюбы, но и друг другу.
Мальчик быстро соскучился по своим, соскучился даже по каждодневной домашней ругани старших. Он знал, что Лахса давно уже не обижается на леность мужа и бранится беззлобно, по привычке. Какие бы ни подсмеивались люди над не охочим до работы Манихаем, а совести и доброты у него имелось в достатке. Именно Манихаева совесть, борясь с Манихаевой ленью, гнала его зимой к озеру пилить лед для питьевой воды, а летом махала сенокосным батасом, семь потов спуская по болезной спине. Доброта заставляла Манихая петь с Дьоллохом по вечерам красивые песни и многое прощать домашним…
Атын хотел проведать семью. Тимир не пустил.
– Нечего тебе там делать, – буркнул ворчливо. Повысил голос, темнея лицом: – Говорю – нет, значит, без вопросов!
Его «нет» прозвучало, как сказал бы Манихай, тверже камня и выше неба… А мальчик без того не задавал вопросов. Прятал их в себе, словно в глухом горшке. Но ведь если крикнуть в горшок, и он на тебя крикнет.
– Ты – недобрый человек! – громко бросил мальчик в лицо Тимиру. Повернулся и, не оглядываясь, зашагал к воротам. На душе стало легко и свободно. Больше он не вернется.
На половине пути Атына догнала Урана. Упала на колени, трясясь в безмолвных рыданиях, прижала к груди его уходящие ноги. Только и смогла вымолвить:
– Сыночек, прошу…
В последнее время Атын стеснялся называть матушкой Лахсу, но и к родной матери не мог так обращаться. Он тихо и брезгливо жалел Урану, убегая от ее горячечных слов и рук, раздражающих поцелуев, сухих и быстрых, будто вороватых. С первого дня понял, что эта женщина несчастна и одинока. Не в силах был постичь, как она жила с Тимиром до сих пор и как продолжает жить. Кузнец больше внимания уделял топчану у камелька и коновязям во дворе, нежели старшей супруге.
Однажды Атын заметил нежный, затравленный взгляд Ураны, кинутый на отца, и ему захотелось сбежать куда-нибудь без оглядки. Безнадежное отчаяние переполнило сердце – мальчик вдруг осознал, что и он отныне всеми брошен и одинок, как его несчастливая мать.
Никто к нему не приходил. Наверное, Тимир запретил всем, кого любил и с кем дружил сын, приближаться к выселку кузнецов. А сам скоро женился. Словно до этого что-то мешало, а теперь стало можно.
Жена молотобойца Бытыка черноглазая Дяба жалела Урану. Говорила об отце: «Ближнего не видит, а дальнего подавно не слышит». Сердитые слова ранили и подавляли Атына, хотя в душе он был с ними согласен.
Он думал, что Тимир любит Олджуну, но и это оказалось не так. Бадже влетало от отца больше всех в доме. На Урану он, по крайней мере, не поднимал руку. Тимир ее просто в упор не видел. На сына смотрел по-разному, иногда с пренебрежением, иногда непонятно, а чаще всего с неприязнью. Но тоже не трогал. Должно быть, Тимир любил только себя и кузню.
На людях мальчику иногда перепадала мимолетная заинтересованность отца, и такой при этом веяло старательностью и скукой, что Атын решил не заходить в кузню, как бы ему ни хотелось. Вряд ли Тимир будет вести себя тут по-другому. К тому же он, судя по всему, не собирался учить наследника ремеслу.
Обязанностями мальчика незаметно стали дворовые и домашние работы, которых избегал кузнец. Коров во дворе было девять. Три раза в день Атын помогал доить их и носил ведра с парным молоком в сруб подвала, где оно отстаивалось для сбора сливок. Жены Тимира, как все женщины народа саха от верховьев Большой Реки до северного устья, готовили из молока масло и суорат, варили творог и квасили тар. Много времени уходило на водопой животных, уборку хлева и вывоз навоза в обрыв. Больших и мелких хлопот хватало.
И была ночь, когда Атын мог отдохнуть. Не от работы – он к ней привык, а от своих напастей.
Человек бережливо скроен расчетливыми богами, и нет в нем лишнего места для хранения тяжких тайн. Но как и с кем поделишься, если об Идущем впереди и камне Сата опасно упоминать кому-нибудь даже вскользь? Обмолвишься о черном страннике и разговоре с ним на торжищах – не поверят. Атын порою и сам не верил, что в человечьих глазах может тлеть уголь, красный и одновременно холодный, будто нож на морозе, хотя не далее как этим летом воочию видел такие глаза. А звери волшебной силы – Человек-лось и Лось-человек… Мальчик вовсе не был уверен, вправду ли он прошел шаманское и кузнечное Посвящения. Здравые мысли все настойчивее убеждали, что воздушная душа показала ему бредовый сон, вызванный лихорадкой в горячке и ломоте.
В полночь усталые глаза наконец закрывались, и он оказывался в лесу. Сосны, свесив тугие лапы, беседовали с ним. Поверху скакала веселая белка, изредка останавливалась и лущила шишки. Рядом с Атыном бежала улыбчивая лиса, окруженная роем крохотных зеленоватых светлячков – духов Эреке-джереке… Но потом голову внезапно заполняли чужие мысли. Нос забивал удушливый запах горелого мяса. Перед глазами проносились призрачные видения. В стенках бешено крутящейся черной воронки колотился, падая вниз, турсучок с привязанным к крышке тяжелым камнем. Запертое в турсучке неведомое существо визгливым голосом перебирало округлые, как бусины, слова. Они исходили горючей ненавистью, сочились багровым соком: «Злобою сводит скулы, тесно, темно кругом! Вою, как Мохолуо, рычу Водяным быком!» 
«Кто ты?» – спрашивал мальчик, и голос стихал.
Атын изнемогал под бременем вопросов, которые некому было задать. И как же надоело ему это бремя! Тайны, тоска, обида, – он казался себе готовым взорваться бурдюком, полным прокисшего кумыса. Иногда в отчаянии думал, что, наверное, согласился бы иметь три вечно спорящих лица, лишь бы не быть одному.
Как-то раз приснился целый лес коновязей четным числом. Вместо всегдашних наверший-чоронов, конских морд и четырехглавых орлов на столбах были насажены спящие человеческие головы, отвернутые друг от друга. Они глухо стонали, словно их мучили страшные сны. Среди незнакомых голов мальчик вдруг увидел опрятно повязанную ремешком голову Тимира, чуть поодаль – Ураны, Олджуны и свою собственную. Два бледных лица были втиснуты в нее с двух сторон. Правое спало, левое бодрствовало.
«Маюс-сь, с-страдаю я!» – закричало это лицо шипящим шепотом, выпучив глаза.
«Отчего?» – спросил Атын. Не удивился во сне двуликому явленью.
«Вс-спомни, кто ты, – лицо покосилось на головы домочадцев. – Вс-спомни гнез-здо на ш-шаманской с-сосне и холм о трех пояс-сах! Ты – ш-шаман-куз-знец! И у тебя есть С-сата… Ты долж-жен вернуть украденное у с-себя с-самого!»
Перед глазами тотчас возникла кузня. Замельтешили железоклювые люди, замахали руками вбитые в землю кузнецы, будто предупреждая о чем-то. Показались громадные конские ноги Кудая… и все рассыпалось, как рассыпаются от ветра песочные фигурки на берегу.
«С-сата!» – взвизгнуло, мелькнув перед глазами, то ли свое, то ли чужое, перекошенное от злости лицо.
Потом оно задумчиво сказало голосом черного странника:
«В юрте кузнеца все одиноки. Избавиться от одиночества тебе поможет только волшебный камень».
Белоглазый еще в Эрги-Эн говорил об одиночестве. Он оказался прав. Одиночество было как боль. Причем не простая боль, а нечто более страшное, изматывающее, гибельное… Невыносимое.
Мальчик собрался вынуть Сата из кошеля, и вдруг чьи-то жесткие пальцы поймали ухо, сжали, точно клещами. Раздался сердитый голос Тимира: «Что делаешь здесь?!»
Цепенея от боли и ужаса, Атын рассказал отцу о коновязном лесе.
«Моя голова? – кузнец оглушительно захохотал. – Она, как видишь, крепко сидит на плечах, несносный лжец!»
Но сын настаивал.
«А ну-ка, отведи меня в этот лес», – распорядился Тимир.
За спиной долго слышались его тяжелые шаги и угрюмое дыхание. Но вот показался лес, и позади все стихло. Мальчик повернулся и не увидел отца. Спящая голова Тимира всхрапывала, возвышаясь на ближнем столбе. Рядом постанывали дремлющие головы Ураны и Олджуны. Голова Атына на четвертой коновязи свесила пасмурное в забытьи правое лицо. Левое, бодрствующее, смотрело люто.
«Маюс-сь, с-страдаю я!» – зашипело оно…
И сон повторился.
Кто-то нежно вздохнул над ухом. Атын проснулся, но сделал вид, что продолжает спать. Урана отерла пот с его лба прохладной рукой, шепнула с оглядкой:
– Не кричи громко, птенчик мой, отца разбудишь.
– Разве я кричал? – удивился Атын.
– Кричал, – тихо сказала она, блеснув влажными глазами. Печальное лицо ее в предутренних сумерках почудилось красивым, как морда кроткой большеглазой лошади.
– Плохо сплю отчего-то, – смутился он.
– Что тебе снилось?
– Ничего особенного, – уклонился Атын. – Кузня привиделась.
– Потому что ты в ней еще не был, – вздохнула Урана. – Не сердись на Тимира. Он не плохой. Даже у белого стерха на крыльях есть черные пятна. Когда-нибудь я расскажу, почему твой отец стал немного… злым. Если хочешь, сам пойди сегодня в кузню. Он не запретит. Да и не увидит. Сам знаешь, днями на рыбалке пропадает…
Атын так и сделал. Едва отец утром скрылся на коне за горой, вприпрыжку побежал к кузне. Прижался к стене у приоткрытой двери и жадно оглядел полки с инструментами – клещами, тисками, боевыми молотами, кувалдами, ручниками с разными головками, прислоненными сбоку чугунными подкладными плитами. Пахло знакомо, как в Кудаевом холме о трех поясах. Руки чесались от желания опробовать здешние снасти, но крепче веревки удерживал холодок косых потаенных взглядов.
Кузнецы приносили сюда детей, когда они только-только начинали стоять на ножках. Не испугаются железного шума – значит, прошли малое Посвящение, и кузня их приняла. Ребята росли вместе со своим мастерством. Атын же был чужим. Его, конечно, не гнали, но всем видом давали понять, что он пока – гость, и гость не больно-то желанный. Он был сыном хозяина, главного кузнеца. Все считали его будущим великим ковалем, избранным богами. Может, видели в нем, безмолвном от робости, надменного человека. Скрытый под напускным безразличием налет отчуждения, приправленный чем-то вроде неприязненной почтительности, витал в угарном воздухе, словно густая кузнечная пыль.
Атын обрадовался, заметив на тропе старого Мохсогола. С табунщиком пришел к кузнецам его сын Билэр, лохматый, как всегда, и почему-то в разных торбазах.
На человеческом языке Билэр начал разговаривать весной. До того только мычал и изъяснялся знаками, пытаясь донести до людей свои мысли. Теперь никто бы не заподозрил в нем недавней немоты. Вместе с даром речи малец обрел странное свойство знать заранее, что произойдет завтра. Это было интересно, но боязно. Будто не Дилга прикидывал очередные загадки, а забегающий вперед ум и несдержанный язык Билэра, ворожа несчастья, приманивал их. Маленькому ясновидцу нравилось думать во времени туда и обратно. Мысли его шли вразрез друг другу, как супротивное течение Реки Мертвецов. Кроме того, парнишка был рассеян, постоянно все путал и забывал.
– Ты почему так обут? – спросил Атын.
Билэр уставился на свои торбаза. Один был ниже колена, другой выше и без вязок.
– Я-то думаю, чего это правой моей ноге холодно, а левой жарко? Выходит, один сапог зимний попался, а другой летний…
Ребята побежали к ручью, оправленному в ледяные покромки, кидать плоские камешки. Пока искали подходящие камни, приятель сообщил, что недавно главный жрец собирал детей, имеющих джогуры.
– Ты не поверишь – мы забирались с Сандалом на Каменный П-палец! – заикаясь от восторга, рассказывал он. – Лестница там прямо в облака втыкается. Вниз смотреть страшно – так и хочется прыгнуть! Скоро жрецы раз в седмицу будут заниматься с нами. Об этом никому нельзя говорить, но ты – тоже избранный. Должно быть, тебя просто еще не успели известить об учениях.
– Да, наверное, – Атын опустил глаза. – Но у меня свое ремесло. Я не хочу быть жрецом.
– Они не собираются делать из нас озаренных! Сандал объяснил, что человек, у которого есть дар, может нечаянно нанести себе или кому-нибудь вред, если не научить его пользоваться джогуром правильно.
– Стало быть, у жрецов есть джогуры, раз они знают, как с ними обращаться?
– Об этом Сандал не говорил, но, видно, есть, – не очень уверенно сказал Билэр.
– Почему бы жрецам не передать свои знания всем людям?
– Потому что знание теряет силу и становится мелким, если его раздробить на всех.
Кидать камешки расхотелось. Мальчишки уселись на берегу.
– Ты боишься кому-нибудь навредить джогуром? – спросил Атын, бездумно рисуя прутиком на земле лицо Билэра.
– Мне надо научиться управлять своим языком. – Сын Мохсогола сгорбился и вздохнул тяжко, как взрослый. – В теле одной женщины я увидел черное пятно. Честно предупредил, что будущей весной ей вместо наряда к кумысному празднику придется шить новое платье для вечного сна. Она заплакала и назвала меня вестником смерти… Матушка после сильно сердилась. Лучше бы, сказала, мычал по-прежнему, чем жестокие вещи людям сглупа вываливать. Потом я и сам подумал: нехорошо знать, когда человека заберет Ёлю, и вслух упоминать грешно.
– Ты ведь не соврал.
– Нет… Но люди стали меня бояться, – пожаловался Билэр. – Понять не могу: вроде страх их берет, а зачем-то пристают с расспросами. Нарочно приходят, будто я им гадалка какая. Дед Кытанах запретил пускать в дом за этим делом. А и дома не лучше: только рот открою либо не так посмотрю – отцовы жены-старухи с воплями за что ни попадя хватаются и мечут в меня.
– Почему?
– По ногам. Чтобы башку ненароком не зашибить… А-а, ты не о том… Страшатся, что смерть накаркаю. Неохота им помирать… Совсем недавно я любил загодя жизнь видеть. Теперь не люблю. Спросил главного жреца, можно ли отречься от джогура.
– И что он ответил?
– Придет, сказал, время, и я начну радоваться джогуру, потому что подарок Кудая – великое чудо.
– Джогур – чудо? – поднял голову Атын.
Билэр пожал хлипким плечом:
– О своем даре я ничего не знаю. Помню только, как зимою разговаривал со снегом и чистой луной. Потом сильно заболел. А когда выздоровел, оказалось, что в мою голову начали вникать мысли, опережающие время. И в горло сошло слово. Но я не умею сдерживать язык. Болтаю лишнее. Мне пока трудно заранее чистить мысли от слов, непонятных и обидных для людей…
Билэр вгляделся в рисунок на земле и вдруг в ужасе шарахнулся от Атына. Закрыв лицо руками, глухо закричал:
– Что плохого я тебе сделал?!
– Прости, не заметил, нечаянно вышло, – стушевался Атын. Хотел стереть рисунок ладонью, но Билэр стремительно оттолкнул его руку ногой:
– Нет, нет, я сам!
От рисунка не осталось и следа. Вытерев подолом пот со лба, Билэр дрожащим голосом проговорил:
– Тебе надо учиться следить за своей своевольной рукой, чтобы не натворила зла, когда сам ты думаешь о другом. Ты едва не отнял мою душу своим безрассудным джогуром.
– Прости, – снова пробормотал Атын, устыженный.
Билэр молча кивнул и без оглядки помчался в кузню. Задал такого стрекача, что позавидовал бы ветер…

* * *

Как положено младшей жене, Олджуна проснулась рано, когда за окном начали рассеиваться утренние сумерки. Встала бесшумно, стараясь не потревожить спящего у стены Тимира. Муж может поколотить женщину за то, что она перелезла через него, поэтому всегда спит у стенки.
Олджуна заторопилась к камельку. С ночи в очаге долго и ровно, без заполошных искр и злых прыгающих угольков, горели большие лиственничные поленья. А теперь надо подкормить очаг сухими дровами помельче. Поставить их, прислонив друг к другу, на белесые ночные угли, и горшок с мясом подвесить. Дружный огонь разгорится споро, обдаст жерло громким треском и жаром. Не успеешь одеться, как вода забурлит в горшке.
Зябко передернувшись, Олджуна сняла с перекладины теплое платье. Беда, если женщина по рассеянности повесит его поверх мужского облаченья! В оскверненной одежде мужчине на промысел нельзя сразу идти. Придется очищать благородным дымом, просить у духов прощения за женское неразумье. Ведь и всю новую, только что пошитую женами одежку положено окуривать дымом священных растений. Так велят жрецы…
Олджуна втиснулась в чуть заскорузлое, мехом внутрь, платье. Натянула заячьи ноговицы. Состязаясь в скорости со всполохами огня, обулась в ровдужные торбаза с толстыми оленьими стельками. Вымыла лицо, косу заплела и до кипения успела подхватить-подвинуть ближе горшок, уже было объятый взмывшим к устью шустрым огнем. Села перед камельком сбивать квашенные в туесе сливки – сначала ытыком, потом мутовкой-рожком.
Еще не сварилось мясо, как было готово белое, густое масло. Если дольше крутить, сбивается настоящее желтое масло – лучший подарок богам. Его едят твердым в кусках, крошат в молоко, топят и пьют горячим, чтобы восстановить силы после трудового дня или согреться в мороз.
В ловких руках Олджуны все ладилось, а самой потихоньку думалось о вчерашней беседе кузнецов.
Мужчины разговаривали о волках. В последнее время на краю долины участился волчий вой.
– То-то лис нынче нет, э-э-э. Нет их, вот так, – сказал старый Балтысыт.
– Ушли не терпящие волков, – согласился молотобоец Бытык. – Хотя зайцев в этом году довольно. – И вспомнил: – Летом песни серых часто слышались со стороны Бегуньи. Даже днем пели.
– От логова опасность уводили. На болотинах их гнездовье. Теперь холода, стая уже скучилась.
– Не подберутся ли к табунам?
– Волки – звери умные, – встряла Олджуна. – Не станут пакостить там, где живут. И пусть живут! Зато пришлых к долине не пустят.
Мужчины оглянулись на нее, посмевшую подать голос. Муж проворчал недовольно:
– Женская мысль короче волос… Займись-ка лучше рукодельем!
Но Балтысыт неожиданно поддержал Олджуну:
– Она права. Не надо трогать стаю. Не то убьем наших эленских волков, явятся чужие. Тогда жди беды. – Добавил, сам опешив от своей длинной и чистой речи: – Ну, точно жди тогда беды-то, вот так вот, да, э-э-э, ага.
– А если пастухи пожалуются, что в табунах неспокойно? – спросил молотобоец Бытык.
– Успеется по белой тропе близ болотин насторожить самострелы, – ответил за Балтысыта Тимир, а тот лишь качнул головой.
Лишь за соседями затворилась дверь, муж повернулся к Олджуне. На лице его, казалось, собрались все темные тучи с неба:
– Избаловалась у багалыка! Долго еще учить тебя? Когда к мужу приходят гости, благонравная жена обязана накрыть стол, а после скрыться у себя за занавеской и не казать посторонним любопытного носа!
– Но ведь Балтысыт сказал, что я права, – осмелилась возразить Олджуна.
Тотчас пожалела о вырвавшихся словах: кузнец схватил ее за волосы у затылка и, запрокинув голову, свирепо выдохнул в лицо:
– Знай свое место, баджа!
Не так было больно, как обидно. Тимиру, видно, понравилось, чуть что, таскать за волосы. Отрезать, что ли, косу? Олджуна не смогла сдержать слез.
– Тихо поёшь, – оттолкнув, больнее уязвил муж и не подумал снизить голос: – Пой громче, пусть слышат соседи!
Вышел, хлопнув дверью…
Заново переживая вчерашнюю обиду, Олджуна осмотрела одежду Тимира – достаточно ли просушена и тепла. Поставила снятый горшок на стол и пошла к коровам. Думала о своем несбывшемся счастье. О любви, погибшей, как орленок, подстреленный на лету собственной рукой.
Переступила порог и обернулась на всхрапнувшего кузнеца. Скоро грозный муж проснется.
От стоп к груди поднялась стынь. Но не от промозглого уличного тумана поежилась женщина. Которую ночь она не могла согреться, словно лежала бок о бок не с жарким кузнецом, а с чучелом, втиснутым в человечью кожу. Глубокое отвращение душило Олджуну, и вся она содрогалась от холода. В то время, когда ее тело трудилось под мужем, а рот испускал любострастные стоны, душа мерзла и стонала совсем по-другому.
«Барро! – беззвучно плакали опоздавшие мысли. – Где ты, златоглазый мой Барро? Был ты, или я тебя придумала, томясь в одиночестве рядом с Хорсуном, далеким и равнодушным, как звезды? Долго ли смогу мириться со страхом, вселенным Тимиром, долго ли сумею терпеть неволю в его зябком доме?..»
Редкую ночь не овладевал ею кузнец. Вершил мужнино дело тяжко, злобно, заламывая руки, больно вдавливая в супружескую лежанку. Будто мстил за промолчавшие на свадьбе предательские колокольца. Но не сама Олджуна была нужна ему, а молодое чрево ее – для зачатия. Дитя же было нужно, как начала подозревать баджа, тоже не ради него самого. Только как доказательство, что Тимир не бесплоден…
«За снадобьем для ребенка», – сказала Урана много весен назад, когда заблудилась в поисках землянки Сордонга. Дядька-отшельник был шаманом. Наверное, пообещал зелье, чтобы жена кузнеца понесла. Олджуна ошиблась, приноровила к Уране обман, которого не было. Теперь, узнав ее близко, поняла, что эта женщина не мастерица лгать.
Но как все-таки люди злы! Зол багалык. Отбыл повинность за убийство дядьки, избавился от наказания и рад. Ни разу не пришел в гости, не спросил, хорошо ли живется Олджуне за кузнецом. Зол Быгдай. Отрядника она не видела со свадьбы. Всё как будто бы жалел сироту, по голове гладил, а оказывается, она для него что была, что нет. Зла Модун. Поди, пляшет от счастья, что Хорсуну удалось выдворить замуж приемную дочь. Зла Урана с ее кроткими коровьими глазами. Может ли старшая жена, давно опостылевшая мужу, желать добра младшей? Зол мальчишка Атын. Свысока смотрит на отцовскую баджу, сразу видно – презирает… А хуже всех, злее всех, ненавистнее всех – Тимир, старый, постылый муж!
Олджуна доила коров, смотрела в дверь хлева на голубое, с изморозью, утро, а в уме ее крутилась свадебная песня подружек: «Зачем я покинула милый очаг, который меня согревал и любил?» Ах, что же делать прыгнувшей вниз! Не подлетишь снова вверх, не оттолкнешься от воздуха. Не вернешь назад лето, когда она, свободная, бродила по знойному лесу и купалась в водопаде с Барро – человеком волчьего ветра…
Олджуна прислонилась лбом к теплому коровьему боку, закрыла глаза: во рту появился вкус упругих губ барлора и сладко вянущих трав.
Хорошо, что вчера ввязалась в мужской разговор. Не побоялась стальных пальцев Тимира. Не вмешайся она, может, мужчины решили бы пойти на облаву и убили волков.
Непочатый край работы был в кузне, а Тимир вдруг увлекся рыбалкой. Отдавал с утра распоряжения ковалям и до позднего вечера пропадал на реке. И так же с утра до вечера в приглушенных дворовых кострах полоскались язычки скромного огня. Олджуна с Ураной без конца сушили впрок рыбу, словно зимой собирался грянуть неслыханный досель голод.
Женщины счищали тонкую чешую с сигов, но со щук не снимали их жесткого доспеха. Щучья раззолоченная дымом шкурка одарит зимнюю уху крепким наваром. В северных, богатых рыбой местах, щуку за еду не считают, а тут ничего – нежирного мяса в ней много.
Олджуна ловко выдирала хребты с костями из освежеванной рыбы. Урана выкладывала распяленные пласты на низких помостах с частой железной решеткой, покрытой влажными ольховыми ветками. Ольха не дает прилипнуть рыбьей коже к железу и сообщает плоти особый душистый вкус.
Употевшие пласты над жаркими в меру угольями вначале распаривались, вспухали и дыбились, затем густели соком и уменьшались едва ли не в четверть. Поджаристая рыба наполняла туеса. Слой рыбы – слой брусники, слой за слоем, а сверху Олджуна заливала рыбьим жиром.
На другом костре Атын варил в большом котле рыбьи кости и чешую для клея, необходимого при обмазке стен юрты. Над третьим пеклись нанизанные на прутья окушки и красноперая плотва. Ворох испекшейся и охлажденной рыбки женщины замешают в тар. Остальное просушат до твердости, измелют вместе с косточками в труху и просеют. Получится тонкая серая мучица, которую засыплют в кожаные мешки. Зимою станут стряпать из нее лепешки.
Хорошо, когда человек даже в щедрые пищей дни умеет получать радость не только от сочного куска жирного кобыльего мяса, но и от горьковатой рыбной лепешки. Такой человек может жить малым и радоваться всему на вид скудному, потому что умен остротой вкуса и тонко знает ценность любой еды.
Выйдя после вечерней дойки из хлева, Олджуна поставила полные молока ведра на землю у сруба подвала. Прикрыла глаза ладонью: край сумрачного неба освободился от тяжких туч и возгорелся над горами полосой малинового огня. Значит, сильнее похолодает. Может, снежок падет. Это хорошо.
Не нравилось Олджуне предзимье, пограничное время, оставленное торопкой осенью. Бык Мороза еще не явился, а осень уже трусливо сбежала от его ледяных рогов. Но сейчас Олджуна умоляла время замедлиться. Совсем ненамного, на две-три варки мяса.
Метнулась к лесу. Чтобы попасть к болотам, надо пересечь одно озеро, проплыть по следующему, тогда путь будет недлинным.
Чья-то перевернутая кверху днищем, отведенная от берега лодочка-ветка скучала у озера. «Силис мастерил», – смекнула Олджуна по ловким швам, гладко шитым лиственничными корнями и зашпаклеванным смолой пополам с коровьей шерстью. Под лодкой пряталось двухлопастное весло.
Говорят, на севере женщинам дозволяется самим управлять судном, ставить петли и ходить на охоту. В Элен же редкость видеть женщину одну в лодке. Это жрецы разграничили жизнь на мужское и женское. А плевать хотела Олджуна на дурацкие запреты! Столкнула посудину в воду.
В заводи, где летом на темной глади горели белые огни лилий, теперь нехотя, с треском расступался иней, разбитый волнами в шугу. Остроносая лодка вырвалась на чистую воду, сломала свое отражение и послушно, без колыханья заскользила по настороженно молчащему озеру.
Приставшая летом карасевая чешуя серебрилась на выгнутых бортах. Олджуна уперлась в заднюю распорку. Старалась грести как можно тише, чтобы не беспокоить зеленого озерного духа. Наверное, зимний сон уже сморил его на мягком лежаке из тины. Только и слышно было, как с весельных лопастей с хрустальным звоном стекает вода.
Сплошной сумрачной стеной наступал с обеих сторон великий лес. Из века в век летел он вершинами в небо и ниспадал корнями в щедрый прах древних стволов. Из года в год тонули мертвые дерева, выстилая собою дно. Суровая глубина хранила в себе память о них. Олджуне казалось, что не лодка плывет, а лес движется навстречу. Вот-вот шагнет и поглотит в непроницаемой хвое…
Лодчонка чуть осела от прилипчивой шуги. Трудно перевалила в другое озеро – мелковатое, еще больше стиснутое льдом, но недлинное. Развернутый борт накренился, едва не зачерпнул прыгучую волну. Прошибая веслом подмерзшие снизу кусты тростника, Олджуна подгребла к берегу и втащила лодку на пологий склон.
Лес только чудился черным и страшным. А зашла в него – и отступил глухой рокот ветров, ровняющих верхушки сутулых елей. За щербатой рощицей хилых березок-кривуль и путаным ольшаником начались болота. Треснул под ногами ледок, вспучилась по краям зыбкая грязь. Олджуна вслушалась в звуки и запахи.
В незаметно павшей синеве сумерек светились метки на дружеских елках. Над головой, мягко шумя крыльями, пролетела сова – пучеглазое дитя ночи. Вспыхнула мерцающими глазищами, хохотнула удивленно: что неймется тебе, человечишко? Чего пытаешь здесь в смутное для людей время?
Женщина беспомощно оглянулась и замерла. Из потемок под кустами на нее уставились два ярко-желтых с зелеными бликами уголька. Рядом, в шести-семи шагах, полубоком стояла волчица. Привычное к темноте зрение Олджуны отчетливо различило темно-серый ремень спины и светлую, ближе к животу, шерсть зверя.
Волки не могут смотреть человеку в глаза. Но эта волчица смотрела пристально и уверенно. Она узнала запах, знакомый из многих человеческих запахов, летящих к носу с эленских троп. Она часто видела эту гостью в лесах долины. Видела и здесь, на болотах, с мужчиной, который не внушал опасения. И вот впервые встретилась с нею лицом к лицу. Две самки – волка и человека – уперлись друг в друга взглядами, не двигаясь и не отводя глаз. Наконец волчица переступила ногами и вильнула хвостом, совсем как собака. Тогда женщина тихо сказала:
– У тебя глаза, как у Барро. Передай ему, если увидишь: пусть простит меня.
Встопорщенные уши волчицы пошевелились. Может быть, она все понимала.
– Вам нечего бояться. Люди не тронут. Земля долины – наша общая земля.
Волчица беспокойно зевнула, отступила и не спеша потрусила прочь по тропе.
– Прощай, – прошептала Олджуна. – Я больше не приду к тебе. Я вышла замуж.
Она еще успела увидеть белый подол поджарого брюха волчицы, прежде чем та свернула за изгиб совсем уже ночной, беспросветной тропы.

* * *

Урана была одна в юрте. Баджа подоила коров и куда-то исчезла. Лишь стемнело, и Атын ускользнул, не сказавшись, куда. Урана не посмела спросить. Потом увидела, что в опустевшей вечерней кузне кто-то зажег огонек. Видно, крепко взбурлила, позвала к молоту и наковальне наследная кровь, коль девятый в роду самовольно проник в отцовские владения.
Что мальчишка там делает? Как бы не испортил чего! Лучше б ему вернуться до прихода Тимира, не то страшно осерчает отец, ставший неистовым в злобе… Урана метнулась было к двери, но дернула ремешок ручки и остановилась. А вдруг не осерчает? Вдруг да снизойдет на мужа в честной кузне правда о сыне?
Поразмыслив, решила: пусть будет как будет. Расстелила на лавке давно начатую циновку.
Конский волос колючий и жалящий. Пальцам вначале колко, но быстро забывают о боли, плетут, завязывают, отрезают ножницами концы. На подпруги, чулки и вышивку годится волос с грив; на вервие и циновки идет лучший, упругий и крепкий – с хвостов. Это заделье требует терпения и навыка. Девочки учатся плести с девяти весен. До того их забота – набивать седельные подушки собранными во время линьки оческами.
Из-под умелых рук Ураны лился красивый узор. Литыми складками опускалось на пол с колен полотно, грубое и ворсистое на ощупь, а на вид – пушистый дым и лунное серебро. Но кумысная радость от любимого дела пропала. Перестали помогать молитвы, что призывали когда-то к крови счастливый ток вдохновенья. Не глядя, подхватывала Урана одну за другой черные, серые, белые пряди. Вила из них замысловатую вязь и думала, что обошлась со своей жизнью, как с этим полотном. Поторопилась сочинить узор, прикинуть ширину и длину. Воображала циновку готовой, когда та еще реяла живым волосом на ветру в лошадиных хвостах.
Время словно слетело с катушек. Избавилось от ожидания, одиннадцать весен хозяйничавшего в юрте, и неслось теперь с головокружительной быстротой. Привычно двигая пальцами, с пустым, без улыбки, лицом, Урана смотрела в огонь и видела, как корчатся и сгорают искры прожитых мгновений.
Время не ждет никого и ничего. У него нет души, нет плоти и чрева, хотя оно питается людскими веснами. Младенцы-мгновенья, суматошливые и прожорливые, как все растущее, спешат вызреть, стать временем варки мяса, временем дня, малых и средних осуохаев. Потом усталый год уютным витком падает в Коновязь Времен, освобождается в ней от скверны и уходит в вечность. Или, может, год опять плывет к Орто, прозрачный и безмятежный, чтобы вобрать в себя новый непредсказуемый круговорот, запущенный лукавым Дилгой. Ведь круг – это когда что-то завершается, а из старого рождается новое…
С возвращения сына в семью дева Луна успела поправиться телом и опять похудеть. Много перемен произошло в доме. Поначалу ополоумевшая от счастья Урана тянулась к мальчику, шептала нежные словечки из тех, какие говорят малышам. Позже обнаружила, что ласки ее льстивы и похожи на скрытую мольбу о прощении. Сын не знал, что мать невольно вовлекла его в тенета обмана, но, что-то чувствуя, держался поодаль.
Не она вырастила Атына. Не она вскормила грудным молоком и ночей не спала, когда он болел. Она отторгла дитя от семьи, к которой он привык, которую любил, и теперь больно переживал жестокий запрет отца видеться с кормилицей и ее детьми.
Сраженная новой, не чаемой бедой сыновней неприязни, ночью Урана то застывала на постели, то металась в кромсающей сердце обиде на мужа, на жизнь, на бога-загадку. Точно мячиком поиграл ее счастьем Дилга: кинул мячик – отнял, снова кинул – отнял… Обида была острой, как батас, украденный для Сордонга.
Мир Ураны скукожился за левой занавеской куском пересохшей шкуры. Голоса и звуки за поющим пологом заполняли его целиком. Затем они затихали, и тишина, большая и черная, как тяжелые воды Диринга, заполняла юрту, возвещая наступление бессонной ночи. Ворованный батас колол и язвил. Казалось, люди смеются за спиной, показывая пальцами на Урану, – униженную, отверженную, лишнюю в доме и на земле.
Стянув узелки, она отложила недовязанную циновку. Праздные руки виновато пали на колени. Тусклый взгляд вновь обратился к огню.
Как же больно эта осень ее исхлестала! Урана чувствовала себя беззащитным деревцем, с которого злой ветер сорвал все листья. Она стремительно дурнела и старилась, но хуже всего было то, что в ней сохла сердцевина. Страшная пустота медленно заполняла нутро. Порою женщине чудилось, что она, отощавшая до предела, и снаружи стала пуста – невидима.
За день ей редко перепадало слово от мужа. Урана робко ставила перед ним мису с едой. Тимир начинал есть, глядя сквозь старшую жену невидящими глазами. Она пятилась от стола, не смея повернуться спиной. Как полагается прилежной супруге, старалась обелить хозяина в своих глазах. Не каждому человеку-мужчине дано умение прощать лживых жен.
Урана оправдывала сына, оправдывала всех. Видела, как бесится и стервенеет Олджуна, не любящая Тимира. Должно быть, младшей тоже было что скрывать. Да и всегда ли полностью отдает себя женщина мужу? Не в теле же прячутся тайны… Урана знала, что он едва ли не сразу после свадьбы разочаровался в бадже.
В несчастливой юрте главного кузнеца все были одиноки и никто никого не любил. Только старшая жена цеплялась за любовь к сыну и мужу, будто утопающий за щепку. С думой о них, бодрясь, умывала утром лицо студеной водой. Заставляла жевать безразличный к еде рот. Весь день беспрерывно двигалась в домашних и дворовых трудах, пока к вечеру стены перед глазами не начинали пугающе крениться, и дрожащие ноги отказывались держать даже такое, как у нее, тщедушное тело. Вот и сейчас кочерга показалась рукам тяжелой, точно жердина.
Урана подгребла угли и головни с боков к середке, поставила шалашиком четыре поленца. Пламя вспыхнуло веселое, песенное, загудело в устье: «Живи, не сдавайся!» Чем дольше женщина глядела в огонь, тем яснее ей становилось, что новое ожидание сменило старое.
А ожидание… это всегда надежда!
Яркие отблески отразились в оживших глазах. Встрепенувшись, Урана с растревоженным сердцем вознесла благодарение богам. Разве не радость, что злые духи не забрали к себе сына, такого красивого, рослого мальчика? И пусть муж не любит ее, зато жив и здоров. Ну и что, что в доме разлита печаль, лишь бы они были рядом с нею.
Один день, один миг лжи Ураны разбил жизнь четверых людей. Время летит, а он остановился и тянется теперь, как дурной сон в темную ночь… Но когда-нибудь время спохватится, вспомнит о забытом миге и откроет дверь солнцу.
Может, такова плата за будущее счастье?
Если надо пережить этот день-миг одиночества, Урана будет нести его столько дней, сколько потребуется для того, чтобы оно больше не задержалось в доме Тимира.
Тепло камелька разрумянило щеки. Огонь-хозяин жалел Урану и никогда не обманывал. Она кивнула ему и пообещала:
– Не сдамся.

* * *

Тополевая долбленка прорубала широкий черный шрам в забранной инеем траве, когда Тимир подтаскивал ее к краю воды. Шуга с каждым днем все больше охватывала речку, что текла в конном кёсе пути от Крылатой Лощины. Неприветливые гребни осенних волн пластались за кормой темными ступенями, тяжко подбрасывали грузноватый на ходу челн. Ледяная кашица липла к бортам. Но рыба ходила тут все еще бойко. Тимиру было даже любопытно, когда угомонятся здешние чешуйчатые жители.
Юркие косяки ельцов справляли остатние осенние праздники. Дергая и теребя обнищавшие водоросли, попадали на зуб терпеливо стерегущим щукам. Те тоже в последний раз вышли на большую охоту перед тем, как запасть в мшистых логовах на зиму.
Стайки двигались стремительными зигзагами. Может, пытались по нехитрому разумению сбить со следа хищников, сливающихся с полосатыми тенями зыби. Но хитрюг не проведешь – лениво пошевеливая плавниками, лежали на подушках ила неколебимыми поленьями. И вдруг – мельк! Гамм! Ш-ша-а… И придонный туманец взбаламучивался от рывков сильных хвостатых тел, а беспечные ельцы недосчитывались родичей.
Тонко вывязанные волосяные снасти с мелкой и крупной ячеей, невидимые в свинцовой воде, угадывались по высверкам чешуи. Серебристые крапчатые стены уходили в черную глубь. Выбрав рыбу, Тимир забрасывал увесистых сигов и щук ближе к костру, ведром зачерпывал со дна лодки живое серебро плотвы и сваливал грудой там, где кончалась линия берега.
Молодой пес с увлечением наблюдал за скачущими из кучи рыбками. Опасливо прихватывал зубами и доставлял обратно.
Смышленый Мойтуру́к был с весеннего помета, но сильная грудь его, помеченная белой полосой, как ошейником, уже широко развернулась, и просторно расставились крупные лапы. Кутенком начал бегать за Тимиром повсюду. Теперь дороги не стало без него ни на реку, ни в лес. Натолкнувшись впервые на дичь, пес сразу показал охотничий норов.
Перевернув челн, Тимир кулаками обколачивал лед с днища. Заледенелое весло ставил ближе к костру – само оплывало. Подбрасывал в огонь лесину потолще и снова вгонял острие лодки в шугу. Вспарывался стянутый шуршащий ворот реки, и распахнутая водная грудь принимала на себя злость Тимира.
Еще один заход – и хватит. Завтра с утра снимет сети. Вернется к работе, к своим молодцам. Давно ворчат, что им тоже порыбачить охота, да некогда… Ну, пусть ворчат. Главный кузнец быстро наверстает упущенное, сам доделает заказы, а ковалей отпустит к рыбе.
Скоро крепкий северный ветер скует берега настоящим льдом, но почти до тех пор, пока на Орто окончательно не придет к власти зима, в незамерзающих омутах будут темнеть толстомясые спины дремлющих налимов длиной в полтора ручных взмаха.
Старая береза горела в костре. Тимир срубил ее на ближней опушке, испросив дозволения без особых украшений в словах:
– Прости, сокрушу для костра твое белое тело…
Высокое, жилистое дерево сберегло на верхушке несколько желтых листьев. Хрустнуло надрывно, сопротивляясь топору. Тимир пожалел березу и уже повернулся спиной, но тут словно ветер вздохнул в кустах – ствол подломился. Седая береза рухнула, мазнув по щеке тонкой веткой. Коже под скулой стало прохладно: на шею упали два чуть тронутых ржавью золотистых листа. Тимир подивился: комель дерева был совершенно цел, лишь середина чуть пустовата. Не мертвая береза, отчего упала?
Руки замерзли так, что не чувствовали ни холода, ни боли. Пальцы покрылись разверстыми трещинами. Отвернув от жара обветренное лицо, Тимир протянул над костром закоченелые ладони. Вначале согрел их, потом выжаривал до тех пор, пока не начали дымиться мокрые рукава. Колющая ломота выкручивала руки от плеч до ногтей. Эта горячая боль была кузнецу, как ни странно, приятна.
Красное вечернее небо вычеканило сидящего на ветке тетерева. Огнем пыхнуло в брызнувших закатных лучах, лиловым отливом залоснилось черное оперение. Зарозовел белый испод в крутых кольцах хвоста.
Мойтуруку хотелось полаять на птицу, но сдержался, послушный остерегающему жесту Тимира. Ждал терпеливо, когда можно будет облизать шершавую ладонь хозяина, а присядет он, так и в обветренное лицо лизнуть. Пес смолчал и остался на месте даже тогда, когда над рекой пронесся лосиный рюм, только уши поднялись. Где-то в чаще лесные быки пробовали друг на друге новые рога. Справляли новые свадьбы…
«Собака – вот кто обряжает жизнь человека-мужчины настоящей дружбой, – думал кузнец, запуская гудящие пальцы в густой песий мех. – Собаки верны, не то что друзья вроде Хорсуна, якобы изредка по ночам теряющие память».
Покладистый огонь не вскидывался, не заламывал руки-ветки, оплакивая неласковую березовую судьбу. Горел простодушно, щедро, без темного дыма и грубого треска, во славу светло уходящего по Кругу дерева. Взмыло от костра к небу, растаяло сквозистое облачко…
Не довелось Тимиру встретить в своей жизни чистую, ясную березу-женщину. Обманула Урана, все нехитрые думы которой знал, кажется, с детства. Знал каждую родинку, каждую венку на теле, таком родном, что блазнилось порой половиною его собственной плоти. Тем больнее отдирал жену от себя по живому, тем жгучей и яростней била обида.
Напрасно, ослепленный местью, сыграл скороспелую свадьбу. Олджуна зачаровала дерзкой красотой, летящими за плечами поводьями черных кос. Вот ведь как бывает с завороженным – не явилась вовремя трезвая мысль, что благочестивая девушка обязательно чем-нибудь покрывает голову перед человеком-мужчиной. Если же он увидит ее ноги выше щиколоток, стыдливая и на глаза не покажется больше. Забыл Тимир известную поговорку: «Женщина, как батас, без намерения не обнажается».
Теперь бы хоть первенцем баджа одарила, счастьем стать отцом коваля девятого колена, врожденного мастера укрощать железо… И по новому ряду пойдут обряды, обереги, молитвы и женские слезы. Что ж, Тимир все стерпит, лишь бы случилось желанное. Никому не отдаст ребенка, сам глаз с него не спустит, лишь дозволят на руки взять. Окурит тихонько можжевеловой ветвью, как с трудом добытое золото-серебро…
Порой Тимир, бывало, поглядывал на Атына и начинал сомневаться. А если? А вдруг?! Но только мальчишка поднимал лицо с мрачным огоньком в глазах, испарялось мелькнувшее чаяние. Снова и снова Тимир убеждался: нечего зряшную надежду питать, тщась выгадать схожесть с собой в сыне Сордонга. У шамана был нос с горбинкой, и выродку его достался такой же.
Кузнец отодрал полоску черно-белой бересты со сломанного комля. Размелет кору дома, сделает кашицу с топленым маслом и смажет трещины на пальцах. Вот и этим целебным подспорьем пособит ему светлое дерево.
Низкий поклон тебе, несбыточная мечта, береза-женщина! Ласково и бережно согрела ты напоследок продрогшего до костей человека-мужчину. Подобных созданий с невинной душой, наверное, мало на Орто. По крайней мере, не нашлось для Тимира. Его жены оказались изворотливыми и продувными бестиями. Вот и не надо страдать, они того не заслужили.

Домм девятого вечера. Такой же, как я

В закатных отблесках обновленная свежей глиной юрта казалась подрумяненной. Пластины каменной воды в окнах полыхали алым огнем. Услышав голоса, Атын повернулся к кузне, из которой гурьбой повалили работники. Последним вышел старый Балтысыт и долго еще возился на задворках. Но вот и его сгорбленная фигура пропала за черным против заката остовом боярышника на тропе. Почти тотчас же смерклось, будто старик задернул за собой рдяный небесный полог.
Атын огляделся: нет никого. А если и гуляет кто-нибудь поблизости, вряд ли заметит в налитых синью сумерках скользнувшего к кузне мальчишку. Тяжелая дверь, с двух сторон обитая коровьими шкурами, открылась легко, без скрипа, приглашая войти.
Ситниковый фитиль сальной плошки взялся от поднесенного уголька лихорадочно, точно рыжий беличий хвост-ветродуй на ветру. Обрывистый круг света понемногу сравнялся и стал ярче. Занавесить бы чем-то окно. Впрочем, если Тимир, вернувшись с рыбалки, увидит огонек в окне кузни, он вполне может подумать, что кто-то остался лить красную медь, чей дух любит ночь.
В прошлый раз Атын хорошо запомнил, где что находится, однако ночью все здесь виделось по-другому. Прочно вкопанная в утрамбованный пол наковальня стояла рядом с горном напротив двери рогом налево. Но как подойти к священным духам кузнечных инструментов без подарка? Придется бежать в подвал.
Сруб молочного подвала напомнил ужасный сон о двух Посвящениях. Почудилось, что все кругом оживает и шевелится, а двойник волнуется и трепещет на груди. Стараясь не попасть пальцами в берестяные корытца, где отстаивались сливки, мальчик отыскал на полке туесок с топленым маслом. Лишь крепко притворив дверь, перевел дыхание.
Брызги масла полетели на «лицо» наковальни, на ее острые ребра и пластину для рубки заготовок. Достало угощения рогу с хвостом, лапам и скобам, держащим обтянутый железом чурбак. Средний молот стукнул легонько – раздался чистый, красивый звук: железное солнце поцеловалось с железной луной. Приняли духи гостинец.
Помедлив, Атын развязал узел-туомтуу на тонком ремешке. Отсвет огонька из плошки превратил лицо Идущего впереди в игрушечный золотой череп, а волшебный камень в его стебельчатых пальцах – в кусочек солнца. Атын осторожно потянул Сата из костлявых ручек. Померещилось, что двойник, расставаясь с чудесной вещицей, еле слышно вздохнул.
Теперь камень блестел, как ледышка. Мальчик бросил его в котелок с водой – не мешало промыть – и вздрогнул: Сата исчез!
Рука нашарила невидимку на дне. На ощупь он показался тверже железа. «Опустишь в воду – не видно… такой прозрачный», – говорила Эмчита.
Словно из воздуха спрыгнул камень в явь подставленной горсти. Омовение пошло ему на пользу: ладонь Атына окуталась дрожащим радужным сиянием. Вокруг заплясали отраженные огоньки, похожие на бегучие капли воздушной ртути. Вспыхнувшие грани испустили тонкие лучи. Каждая грань выкатывалась из другой, повторялась и перетекала в следующую; каждая была началом и концом камня.
Внезапно он ощутимо потяжелел и затрепыхался в ладони, как ожившее сердце. Потрясенный, Атын поднес Сата ближе к лицу: в забранной инеем рамке хрустальной плоскости с листвяным шорохом заклубилась темная тучка. Кудряво подымив, она посветлела и сменилась звонко брызнувшим водопадом. Он, в свою очередь, превратился в ликующую синеву. У нее не было дна, но откуда-то из немыслимой глубины цвета сгущенного неба излилась нежная трель серебряных струн. Атын с ужасом почувствовал, как душа рвется вон из него в бездонную даль.
Он с усилием заставил себя моргнуть, и чары рассеялись. Сквозь тающие клочья тумана перед глазами проступили суровые очертания кузни… А Сата немедленно показал Атыну его самого! Вернее, их самих , потому что лицо мальчика отразилось во всех гранях отчетливее, чем в самых чистых глядельцах.
Крошки-Атыны вели себя по-разному. Один смеялся, второй плакал, третий кривился в гневе, от злой усмешки четвертого стало не по себе… В глазах мальчишек отражались их двойники, а в пронзительных глазках двойников виднелись лица размером не больше ушка иглы! И все они настороженно смотрели на большого Атына. А когда он в смятении прокрутил в пальцах трепещущий камень, хоровод лиц в мельчайших подробностях повторил его растерянную улыбку.
– Мне бы только одного, – прошептал Атын. – А вас слишком много…
«З-за чем ж-же дело стало? – послышался вдруг внутри его головы знакомый шипящий голос. – Ты ведь ш-шаман!»
В памяти всплыли ледяные глаза, и спина похолодела, будто снежок попал за ворот.
«Скоро ты найдешь одну восьмилучистую штуковинку… – сказал странник задолго до того, как Атын взял камень в орлином гнезде. – Она ярче всех вместе взятых пластин каменной воды в окнах Элен и бронзовых отражателей кузнецов орхо… умеет воспроизводить живой Сюр. С ее помощью ты можешь возвратить брата на Орто. Не захочешь – твоя воля, а захочешь – сам поймешь, как и что сделать, шаман-кузнец».
Значит, все-таки не до конца было вытравлено из души и тела Атына шаманское, чужое, что не принадлежало ему изначально.
«…у тебя будет живой, настоящий брат! Он станет заботиться о тебе, а ты – о нем. Вы защитите друг друга, если придет опасность, привыкнете делиться секретами, снами, мечтами, лакомствами… начнете петь одну песню, жить одной жизнью! Ты осознаешь, что иметь близнеца, точно такого же, как ты, понимающего тебя с полуслова, – ни с чем не сравнимое счастье!»
Атын дотронулся до скрюченного плечика Идущего впереди:
– Брат, я не нарочно отобрал твою жизнь. Голова моя тогда еще не умела думать. Все за нее решила хищная плоть. Хочу вернуть тебе отнятое. Исправить нечаянно причиненное зло…
Короткий батас лег чернем в правую руку, а двойник переместился в левую. Глаза мальчика перебегали с тисков для мелких заготовок на наковальню, где на краю посверкивал Сата, и возвращались к тискам. Взгляд шамана всегда идет с востока на запад и обратно, недаром слово Илин – Восток – совпадает со словом «вперед».
Острое лезвие вонзилось в большой палец левой ладони. Острие провернулось в мякоти, и на сухое тельце человечка хлынула кровь. Частица вырезанной плоти подплыла к нему в горячей струе. Близнец явственно встрепенулся в багряной лужице.
– Возвращаю твою кровь из своей крови, твою плоть из своей, – проговорил Атын, морщась от боли.
В глазах сгустилась темень. В ней, плавно качаясь, повис Сата. На одной из граней подсыхало кровяное пятнышко…
Миг – и, выскочив из мрака, на камень налетел другой, за ним третий, четвертый… Камни с треском и ворохом искр вышибали друг друга во мглу до тех пор, пока сверху с грохотом не рухнула целая груда. Поднялся нестерпимый визг, словно кто-то водил тупым резцом по оконной пластине. Атын и сам чуть не закричал, но тут режущий уши звук подавился глухой тишиной, а в глаза вернулось наружное зрение.
От полной горсти крови не осталось и следа. Близнец побагровел и вздулся гигантским клопом. Было слышно, как под распяленной кожицей его вспученного живота булькает и переливается сок жизни.
– Ты станешь таким же, как я…
Атын с облегчением почувствовал, как в него неведомо откуда вливается незнакомая сила. Каждый миг наполнился ликующим движением. Живые слова поплыли вверх, проникая в вещество времени вокруг миров.
Зажатый в тисках, двойник корчился и пищал над пламенем горна, и вытягивал тощую шейку, точно птенец в гнезде. Моталась покрывшаяся темным пухом головенка, зажигались и гасли светлячки глаз, ручки раздвинулись и отлипли от груди.
– Такой же, как я!
– Как я! – повторял звонкий молот.
– Как я-а-а! – гудела наковальня.
Взлохмаченная тень плыла по кругу кузни, раздваивалась и опять соединялась в одну.
– Трижды сгинешь и трижды воскреснешь!
Заплесневелое тельце исступленно вертелось и гнулось. Для пущей крепости Атын присыпал близнеца порошком пережженного рога и соли. Малыш накалился под ударами молота до белого ковочного жара, пылал, визжал и плевался кислой окалиной. Черствые волоконца, искрясь, превращались в упругое мясо и жилы; спаивались и вытягивались суставы и кости, прочнела, оглаживалась морщинистая кожа.
Окостенелый идол на глазах становился живым существом, но черты лица еще были неуловимы. А немного погодя Атын заметил, что сквозь смутную плоть его «заготовки» просматриваются выбоины в глинобитном полу… Двойник колебался между призраком и человеком. Но полупрозрачное тело росло с удивительной скоростью! Мелкие кузнечные снасти сменились средними, затем крупными, и пришел миг, когда туловище кое-как уместилось в самые огромные клещи.
Последний десяток ударов доброй кувалды дался непросто. Братец неистово лягался, царапался и даже пытался укусить, но наконец, исправно прокованный, стал размером с Атына.
В мастере бушевала смесь ужаса и восторга. Он смог! Он самому себе сумел доказать, на что способен дар девятого наследника в знаменитом роду ковалей Элен! Вместе с шаманским джогуром…
Немалых усилий стоило свалить готовое творение в бочонок с водой, наполовину врытый в землю. В облаке белого пара, окутавшего кузню снизу доверху, вызволенный из инобытия близнец лязгнул зубами, яростно зашипел и смолк. Когда вода вокруг него откипела, в туманце возникли поникшая голова и плечи – бледные, с голубоватым отливом, как остывающее железо батаса. Атын выволок из бочонка безвольное тело.
Двойник лежал, не касаясь земли. Между ним и полом свободно проходила ладонь. Всмотревшись в бесцветное лицо спящего, юный кузнец задумчиво потер свое горбатое, неправильно сросшееся переносье. До встречи с кулаком Кинтея его нос был таким же прямым, как у брата. И как у Тимира… В остальном близнецы походили друг на друга, словно звезда в небе и ее отражение на вечерней глади реки.
В кузне закружился снег. Хлопьями снега казались холодные блики – волшебный камень начал тихо вращаться на наковальне. Атын вспомнил, как летом вызвал с его помощью дождь. Но Эмчита говорила, что воля Сата выше, чем власть над дождем и ветрами. Камень будто бы умеет отражать Сюры людей и усиливать чувства, а преломленное в отражении чувство может обрести плоть… Что это значит – обретает плоть?
Веки близнеца внезапно затрепетали, словно крылышки умирающих мотыльков. Грудь тяжко вздымалась и опадала. Казалось, тени сумерек сгустились и норовят заползти в открытый, со свистом дышащий рот. Сюр живого кузнечного огня начал покидать Идущего впереди.
Атын же вдруг замешкался… Если одиночество – чувство, то, выходит, его одиночество обрело плоть! А он даже не придумал, как объяснить всем, откуда у него взялся брат-близнец! Люди непременно назовут появление двойника колдовством. И ведь это – правда! Могут решить, что Атын украл чей-то Сюр для создания близнеца. Жизни не станет ни ему, ни брату, хоть на край Орто беги. Пойдут слухи, сплетни, наговоры… Событие обрастет снежным комом, сход соберут! Билэр расскажет о попытке отнять у него душу. Дьоллох напомнит: «Я тебя предупреждал!» Сестренка будет плакать и бояться… А сколько горя принесет чародейство вскормыша матушке Лахсе! Эленцы обвинят ее и Манихая в воспитании опасного шамана. Поднимется ужасный скандал! И что тогда сделает с обоими… сыновьями… Тимир?!
В голове загнанной мышью забегала трусливая мысль: а не легче ли оставить все как есть? Не стараться больше оживить близнеца? И пусть совсем исчезнет Идущий впереди… Если исчезнет. Не то ведь придется прятать куда-то мертвое тело, могилу копать!
Так что же получается – он подарил надежду на жизнь застывшему зародышу человека, а теперь убьет его второй раз, уже сознательно? Своего единственного единокровного брата?!
Атын зажмурил глаза…
Что же он-то за человек? Разве настоящий ЧЕЛОВЕК способен на такое?!
Не простят боги двойное убийство. Да не в том главная беда! Нужно было хорошо подумать перед тем, как входить в честную кузню со смутными мыслями, и не раз еще поразмыслить, прежде чем слепо поддаваться желанию, толкнувшему на непоправимый поступок. Поздно каяться, надо довершить начатое…
В крови близнеца бился последний, еле слышимый ток. Атын рывком поднял почти безжизненное тело, припер к стене и поднял над головой волшебный камень. Закрыв глаза, постарался отогнать все, что мешало в мыслях.
Сата понемногу делался горячим и начал жечь руку. Алый, как от пылающего угля, жар вырвался из-под пальцев. Воздух всхлипнул, процеживаясь сквозь стиснутые зубы. К потолку взмыл столб белого огня – отражение живого Сюра. В нем сполохами билось солнце, играли брызги радужных искр. Оттолкнувшись от огненного камня, отраженное дыхание жизни Атына низринулось в темя двойника. Кровяной ток побежал по его телу быстрее, быстрее, еще быстрее…
Кости братьев колотило и выворачивало из суставов. Жилы изгибались и тянулись вверх, как линяющие змеи. Глаза закатывались то книзу, то кверху, и горячая кровь выплескивалась из носов. Суженным глоткам было не до стонов: хватали воздух ахающими хлебками, будто только что вырвались из-под водяной толщи. Огнем облитые легкие вот-вот грозили разорваться. Атын изо всех сил сдерживал темноту, обступившую со всех сторон, не давал ей ходу, чтобы не потерять сознание.
И все кончилось. Или началось?..
Атын успел подхватить Сата на лету и без сил прислонился к стене рядом с братом.
Свинцовая тяжесть залила чашки коленей, но израненная плоть понемногу успокаивалась и расправлялась, остужаясь. Кости в гудящем теле заняли свои места. Дыхание вскоре восстановилось. Повернув голову к близнецу, Атын глянул на стену и едва сумел сдержать крик. На стене была всего одна тень – его тень.
А как иначе?
Отражение не оставляет тени.
– Ты умер… Ты – родился, – без особой радости сообщил Атын. И, хотя прекрасно знал, какой у близнеца голос, все же удивился, услышав четкое и близкое, слегка насмешливое эхо:
– Кто умер? Кто родился?
– Ты.
– Может, ты?
– Ну, хватит. Ты – это ты, а я – это я.
– Кто – ты?
– Я – твой брат. Атын.
– Другой?
– Зачем спрашиваешь? Сам хорошо знаешь, что меня зовут Атын. То есть Другой.
– А меня как зовут?
Атын вздохнул. Время спешило к ночи, Тимир, должно быть, вернулся с рыбалки. Вдруг в кузню зайдет? Скорее бы смекнуть, где жить брату. И как вообще жить…
Голову давило в висках. Темя закрылось, и для верности его словно молотком кто-то пристукнул. Охваченный тупой болью мозг не хотел трудиться. Не до придумки имен было Атыну. А близнец, кажется, чувствовал себя неплохо. Ему нравилось жить. Наверное, нрав у него не такой, как у Атына. Или такой же?
– Ты – Со́ннук.
– Это имя?
– Да.
– Оно означает – Такой же?
– Такой же, как я. Или Такой же, как ты. Что одно и то же.
– Ты – Другой, а я – Такой же! – засмеялся новоявленный Соннук. Прозрачно-черные глаза его взволнованно блеснули. – Интересно, что скажут матушка с отцом, увидев меня?
– Ничего не скажут, – промямлил Атын и, не выдержав вопросительного взгляда двойника, полоснул виноватыми глазами в сторону.
– Почему?
– Надеюсь, они о тебе не узнают…
– Почему?! – с обидой повторил близнец и потряс Атына за плечи. – Ты им не открылся? Я – есть, а ты хочешь, чтобы меня не было? Куда мне тогда деваться – вот такому, голому? Я жутко замерз и голоден!
Соннука впрямь трясло от холода, хотя в кузне было тепло.
– Если привести тебя домой, все перепугаются. – Атын принялся путано объяснять: – Я не могу. Ты должен уяснить, что… Люди же думают, у меня нет родного брата… к тому же близнеца… и вдруг – раз! – ты заявляешься… Никто не поймет! Начнутся всякие разговоры, обвинения в черном колдовстве… Может, когда-нибудь потом я расскажу все дома, и ты, как обычные люди, станешь жить в семье… Если сумею сделать тебя совсем настоящим… человеком.
Соннук жалобно вскрикнул и, отпрянув, вновь притулился к стене.
– Значит, я – ненастоящий? – прошептал сорванным голосом. Поднял к лицу свои полупрозрачные руки, повертел ими перед глазами и встал против света. Как бы отчаянно ни вглядывался Соннук в стену, на ней покачивалась всего одна тень.
– Я – не человек? Кто же я тогда? Кто – я?!
– Прости…
– Зачем ты вызвал меня к жизни? – всхлипнул близнец. Глаза его были полны подлинных слез. – Я – Соннук… У меня имя – тень. А у самого Соннука нет тени!
Атын неловко попытался обнять брата. Тот грубо оттолкнул протянутые к нему руки и заговорил быстро, возбужденно, словно не произнося, а выхаркивая слова вместе с обидой и болью:
– Как только я научился думать и понял, что ты сделал со мной еще в материнском чреве, я все мечтал: вот смилостивятся боги и дадут мне, не рожденному, прийти на Орто человеком. Но они забыли недородка, застрявшего в пределах миров. Я ждал и сердился на богов, а на тебя не держал обиды. Ты же не нарочно забрал себе мою плоть и мой Сюр… Так я думал, оправдывая своего невольного убийцу. Ведь ты даже не подозревал, что я – есть. Не живой. Но и не мертвый… Я простил тебе нечаянное зло, перестал надеяться на богов и начал ждать, когда ты меня найдешь.
Помедлив, Соннук трудно сглотнул и прикрыл глаза ладонью:
– И вот ты обнаружил окостенелого человечка, засунутого в щель стены и забытого там… Как я был счастлив! Я готовился стать тебе настоящим братом и другом! А ты наслушался россказней Манихая и повесил меня на грудь вместо идола. Я снова набрался терпения. Все думал и думал. Дни и ночи жил только мыслями, и не скажу, будто они были слишком добрыми. Не очень-то приятно оказаться охраняющей куколкой мальчишки, чья душа настолько слаба, что нуждается в оберегах. И все же я рискнул отдать тебе свой шаманский дар. Да, я пожертвовал своим джогуром и лишил себя волшебства – единственного счастья, которым владел! Ты прошел мое Посвящение.
– Зачем же ты это сделал?..
– С одной кузнечной силой ты не смог бы сотворить из меня человека. Я просил тебя, умолял: услышь, брат, помоги! Но сердце твое оказалось глухим. Ты просто вздумал скрасить свое одиночество и создал из маленькой игрушки большую. Если б ты хоть немного любил меня и взаправду хотел выручить из беды, то сумел бы отдать часть своего Сюра, а не его отражение! И тогда… Тогда я стал бы полноценным человеком. Я сделал бы все возможное и невозможное, чтобы не подводить тебя. И чтобы жить. Жить!..
В бессильной ярости Соннук толкнул кулаком в грудь раздавленного его речью Атына:
– Я усомнился в тебе, как только началось колдовство. Поэтому сопротивлялся… Поздно! Ты, не любящий меня, не смог правильно воспользоваться джогуром. Моим джогуром! Сужденным мне когда-то драгоценным подарком Кудая… Я ошибся: тесно кузнецу и шаману в одном гнезде. Два дара в тебе – твой и мой – всегда будут только мешать друг другу… О, мой брат, обобравший меня! Скажи теперь, кто я? Непонятное существо – не дух, не человек, не призрак – кто?! Твое ходячее одиночество? Твое повторение, оттиск, эхо, второе «я» с половинчатой земной душой?!
Близнец исторгнул похожее на смешок рыдание.
– Ты не позаботился ни об одежде, ни о пище и крове для меня, не говоря уже о жизни! Не подумал о брате, который тоже страдает от одиночества… От такого одиночества, какое никому не снилось! Матушка не знает обо мне… А теперь я, несчастный, никогда не смогу сказать ей, как же сильно я ее люблю!
Содрогаясь от холода и рыданий, Соннук потряс поднятыми вверх кулаками и завопил:
– Ненавижу тебя! Ненавижу!!!
Братья плакали, сидя друг против друга. Один на полу, а второй едва заметно, на ладонь, возвышаясь над полом. Атын чувствовал, что вместе с этими последними ребячьими слезами из него вымывается нечто хрупкое, неуловимое. Очень нежное, похожее на солнечные утренние мгновенья…
Чуть погодя Соннук, шмыгнув носом, проговорил почти спокойно:
– Я плохо знаю Орто. Не бежать же мне, в конце концов, в лес. – Он горько усмехнулся: – Пусть я не человек, но ведь не зверь.
Омертвевшие губы Атына едва разлепились:
– Давай пока будем жить в одном теле. Потом я что-нибудь придумаю. То есть придумаем вместе.
– Ладно, – поразмыслив, нехотя согласился близнец. – Я буду выходить из тебя, если никого не окажется рядом. И ночью, когда ты спишь. Не забывай оставлять еду. Мне надо совсем немного. Решено: ты будешь жить днем, а я стану ночным… человеком.
Глянув в темное окно, он снова усмехнулся:
– Кончается твой день.
Братья одновременно встали. Соннук сделал шаг вперед. Твердый, царапающий воздух острым холодом пронзил тело Атына. По спине пробежали болезненные мурашки, точно многочисленные иглы проткнули кожу от шеи до копчика. Близнец испарился, только кузнечная пыль взметнулась.
В кузне резко полыхнул яркий свет. Атын затравленно обернулся – ну что там еще?! А это волшебный камень напомнил о себе. Распылался на наковальне, поворачиваясь искристыми гранями в неспешном осуохае…
Атын опасливо наклонился к Сата. И тотчас кузня исчезла с боков, словно кто-то закрыл ладонями лицо посторонь. Из разверстой, темной глубины камня к внешнему краю стремительно приблизились две красные точки. Через мгновение мальчик понял, что на него смотрят нечеловеческие очи черного странника. Бело-красные глаза смеялись. Чужеземец хохотал, разинув рот с двумя рядами клыков, но не было слышно ни звука. Впрочем, тут, наверное, раздавался бы не хохот, а гром, потому что вокруг белоглазого опрокидывалась, безудержным валом рушилась вставшая дыбом, обезумевшая земля…
За левым плечом странника что-то смутно белело. Атын вгляделся и увидел дышащее ненавистью лицо парня с глазами холодными, как отдающее синевой, только что остывшее железо. Парень этот был он сам, но с прямым носом и не сегодняшний, – таким он, вернее, Соннук, будет через несколько весен.
Отшатнувшись от Сата, Атын прижался к стене. В ушах то близко, то далеко раздавался отрывок разговора с Эмчитой:
«В руках хорошего хозяина камень делает мир добрее». – «А если попадет к плохому?» – «Подумать страшно! Тогда он оборачивается к людям сущим злом…»
Голос знахарки перебили слова странника, сказанные на берегу Эрги-Эн: «Твоя находка… ты отдашь ее мне. Вам с близнецом она больше не понадобится, а мне нужна позарез».
Взгляд Атына уперся в темное окно. Ослабшие колени сами собой подогнулись перед шершавым чурбаном наковальни. До времени двойника осталось меньше четверти варки мяса.
…О, где ты, волшебный зверь Человек-лось, обещавший помочь, с лицом задорным и добрым?!
Сата завертелся шибче. Чудилось, что вращается не он, а вся кузня, вся долина и мир. Атын казался себе существом в глухо запечатанном турсучке тюктюйе с привязанным к крышке тяжелым камнем. Это его увлекала в темень, крутясь, как черный ытык, бешеная воронка.
– Прости, трехликий Кудай! – закричал Атын, подняв голову к стремительно удаляющемуся потолку. – Я не выдержал испытания, не смог сделать джогур счастливым! Я вызвал к жизни неживое и нарушил Круг!!!
Литые стенки воронки низвергались в невообразимую глубь туманной топи и расплывчатых весен. Огненно-белыми полосами взблескивали то ли глаза странника, то ли хоровод демонических звезд. Описывая вместе со всем мирозданием отчаянные круги, Атын в смертельном страхе кричал, и голос его тонул в страшном грохоте:
– Я поддался, Кудай! Демон искусил меня! Как мне жить с этой тайной?!

Приметив огонек в окне кузни, Тимир подумал: «Кто-то из ребят льет красную медь».

Толковник

Айма́к  – род, селенье, в котором живут люди, связанные обширным родством.
Аймачный  (старшина) – глава аймака.
Ала́с  – луговая низина в обрамлении тайги, обычно с озером, удобная для поселения, сенокоса, проведения праздников и собраний.
Ал-Куду́к  – мировое дерево Матерь Листвень, ось Вселенной.
Аранга́с  – могильный помост с колодой – «колыбелью» покойника.
Арангас  – созвездие Большой Медведицы.
Багалы́к  – воевода, глава дружины посвященных воинов.
Бабр  – тигр.
Баджа́  – младшая жена.
Бата́с  – якутский нож с прямой спинкой и выгнутым, сточенным с правой стороны лезвием. Батасы подразделяются на боевые, охотничьи, хозяйственные. Величина, ширина клинка и длина черня зависят от предназначения. Самый большой – боевой, полукопье. Длина клинка – локоть с ладонью, ширина в середине – четыре пальца, длина рукояти – около двух с половиной локтей.
Бешеная Погремушка  – музыкальный инструмент: полое бревно с колотящими подвесками снаружи и сыпучей мелочью внутри.
Бо́лот  – якутский меч. Клинок с кровостоком, длиною до двух локтей и больше, рукоять деревянная, с желобками для пальцев.
Большой сход  – общее собрание населения. Малый сход  – собрание, на которое собираются облеченные властью: старейшина, воевода, главный жрец и аймачные старшины.
Бородач  – глухарь на языке охотничьих оберегов.
Бо́тур  – воин, прошедший ратное Посвящение.
Вбирающий запахи камень  – так называли эленцы гигроскопичный минерал цеолит. После очистки воздуха камень легко избавляется от неприятных запахов и влаги при нагревании.
Джогу́р  – высшее мастерство, талант. Дар делать то, чего не умеют другие.
Домм  – сказание, история, книга.
Домм  – небесный звук, издаваемый изжитыми на Земле отрезками времени (мгновениями, минутами, часами, сутками и т. д.), когда они падают в вечность.
Домм-ини-домм  – ключ-присловье к молитве.
Дэйби́р  – конский хвост на рукояти, махалка от гнуса и оберег от нечистой силы. У жрецов – белые, у мужчин – светлые, у женщин – темного цвета.
Заболонь  – подкорковая мездра сосны. После кипячения в нескольких водах и сушки заболонь перетирали в муку и использовали для заправки различных блюд.
Земляная сметана  – рыхлая студнеобразная глина. В свое время эта «съедобная земля» (переотложенная пемза, смешанная с остатками диатомовых водорослей) спасала от голода людей, живущих или кочующих там, где находились ее залежи.
Каменная смола  – мумие.
Кёрчэх  – свежие сливки с добавлением ягод, взбитые в пышную массу.
Кёс  (көс) – мера расстояния и времени пути. Равен приблизительно десяти километрам верхом на коне, семи – на быке и трем-четырем километрам пешего хода. Время пешего кёса – чуть более тридцати пяти минут, что соответствует времени варки жеребячьего мяса в глиняном горшке на умеренном огне.
Кёс  (күөс) – глиняная посуда.
Кёс  – Посвящение в Хозяйки Круга.
Колода  – созвездие Малой Медведицы.
Круг Воителя  – Млечный Путь.
Кый  – обряд с белыми лошадьми, обычай на весеннем празднике жертвовать (отгонять) лошадей далеко в тайгу божественному коню Дэсегею.
Кылы́, ыстанга́, куо́бах  – состязания по прыжкам в длину, спортивное национальное троеборье.
Кырымпа́  – музыкальный инструмент, напоминающий домбру.
Лесной старик, лесной дед  – так на языке охотничьих оберегов северяне называют медведя.
Люлька Ветра  – музыкальный инструмент, напоминающий свирель.
Мунгха́  – подледный лов рыбы неводом и сама эта снасть.
Обро́т  – узда-привязь к длинному общему ремню для жеребят.
Олонхо́  – якутский героический эпос, а также отдельное эпическое сказание. В старину сказители выпевали олонхо, изображая персонажей, и часто разнообразили повествование игрой на музыкальных инструментах. Олонхо могли длиться изо дня в день в течение нескольких суток, самые длинные сказания – до девяти дней.
Олонхосу́т  – исполнитель олонхо.
Орто́  – Срединная земля, или Срединный мир (людей), между Верхним миром богов и Нижним, населенным нечистью.
Орто  – вообще все среднее, находящееся посередине.
Осуо́хай  – праздничный обрядовый хоровод.
Осуохай  – хоровод времени, обозначение недель, месяцев, времен года.
Праздник Новой весны  – кумысное торжество, по-якутски называемое Ысыа́х, что означает «кропить, брызгать». В старину новый год у якутов начинал исчисление со дня весеннего равноденствия в марте. Праздник Новой весны – вершину года – справляли во второй половине июня, когда было много кобыльего молока и накапливалось необходимое количество кумыса. Во время главного праздничного обряда в честь богов и грядущего плодородия жертвенным кумысом окроплялись огонь и земля. Ысыах и теперь самый большой и любимый национальный праздник в Якутии.
Праздник ублаготворения духов  – наступление Нового года-зимы в Нижнем мире. Праздник отмечали в Коровьем месяце (октябрь) только женщины. Рогатый скот считался выходцем из Нижнего мира. Во время торжества в каждом большом дворе (или нескольких дворах) выбиралась Матерь коров, за которой весь год ухаживали те, кто присутствовал на праздновании.
Рата́эш  – воевода дружины гилэтов.
Рыжелапчатые  – название гусей на языке охотничьих оберегов.
Северная Чаша  – Полярная звезда.
Сими́р  – кожаный бурдюк с березовой втулкой, в котором настаивается кумыс. Симиры разнятся в размерах, вмещают от полутора до девяти десятилитровых ведер кумыса.
Сковывающая болезнь  – вилюйский энцефаломиелит, загадочное наследственное заболевание. Распространение ограничивалось ранее только вилюйской группой улусов и больше нигде в мире не встречалось. Теперь эта болезнь редка. Ученым до сих пор неизвестна причина ее происхождения.
Смотрящий Эксэкю́  – орел, звезда Денеб в созвездии Лебедя.
Со́нинг  – прошедший Посвящение тонготский воин.
Стригун  – жеребец по третьему, реже – по второму году.
Сугла́н  – алас с взгорьем посередине, место летних собраний большого населения.
Суо́рат  – молочнокислый напиток.
Сюр  – дыхание жизни, жизненная энергия.
Табы́к  – род бубна, конская или бычья шкура (в местах с большим населением – несколько шкур) специальной выделки, натянутая на раму. Табыки различаются по величине, звучанию и виду. Одни оповещают народ о сходе, другие – о празднике, третьи – о смерти известных людей, общей рыбалке и других событиях.
Тар  – молочная заправка особого приготовления для разного рода блюд.
Тойу́к  – песня-импровизация со славословием.
Тордо́х  – жилище на столбах, собранное из жердей, коры и пластов дерна.
Туомту́у  – оригинальный якутский узел.
Тусулгэ́  – общее название большой поляны или местности, где проводятся народные праздники.
Удага́нка  – шаманка, жрица небесного огня. Берет телесную силу от земли, силу чар – от солнца, силу духа – у неба. Магия удаганок считается выше колдовства кузнецов и шаманов-мужчин, эти волшебницы летают на крылатых конях.
Ураса́  – летнее пирамидальное жилище, шитое из берестяных пластин.
Уру́й  – торжественный возглас на празднествах и обрядах.
Хапсага́й  – якутская национальная спортивная борьба. Имеет древние корни, некоторые приемы применялись в рукопашном бою.
Хозяйки Круга  – почтенные горшечницы, хранительницы девяти основных заповедей человеческого бытия, жрицы и врачевательницы триединой души Земли: ее почвы, воды и воздуха. Достигая в своем мастерстве волшебных высот, проходят специальное Посвящение кёс (по названию глиняной посуды).
Хому́с  – музыкальный губной инструмент, род варгана. Якутский хомус признан самым музыкальным варганом в мире.
Хомусчи́т  – музыкант, играющий на хомусе.
Чолбо́на  – звезда Венера.
Чоро́н  – священный кубок амфорной формы, символизирующий голову лошади. Предназначен исключительно для питья кумыса. Украшен узорами, каждый из которых имеет определенное благопожелание.
Чороннохвостый  – тетерев на языке охотничьих оберегов. Птица названа так из-за хвоста, напоминающего форму чорона.
Ыты́к  – круглая волнообразная мутовка для взбивания молочных продуктов. Имеет священный смысл, символизирует равновесие (гармонию) мира в человеке и человека в мире.
Юргэ́л  – Плеяды.

Боги, духи, волшебные существа и предметы

Айи-Си́та  – богиня, покровительница женщин. Дарит семьям детей, приходит на помощь к женщине во время родов. Представляется в виде богато одетой, смеющейся женщины в развернутой назад шапке, с расплетенными волосами и развязанными тесемками торбазов.
Алахчи́на  – дух-матушка, Хозяйка Земли. Описывается в олонхо как высокая улыбчивая женщина с обнаженной для кормления грудью. Одета в платье из зеленой лиственничной хвои. Живет в сердцевине мирового древа Ал-Кудук.
Бай-Байана́й  – дух леса и охоты. Веселый рыжеволосый старец-исполин, разъезжает по тайге на гигантском олене, может перевоплощаться в любое лесное животное, птицу. Волен подарить охотнику добычу или наказать за нарушение таежных законов.
Бык Мороза  – муж старухи Зимы, ледяное чудовище, нагоняющее мрак и стужу. К середине Месяца мунгхи (ноябрь) отрастает первый ледяной рог Быка, в начале Месяца кричащих коновязей (декабрь) – второй рог, и мороз крепчает. В середине Голодного месяца (февраль) первый рог начинает шататься, в начале Месяца рождения (март) он ломается и падает, а к концу месяца падает и второй.
Водяной бык  – мамонт. По преданиям – младший брат Быка Мороза. Живет в земле, преимущественно в крутых берегах рек. Прорывает рогами (бивнями) русла рек и озер. Если люди его беспокоят, навлекает на них несчастье.
Дербе́  – домовой, дух-покровитель жилья.
Дилга́  – божество, управляющее судьбой племени и каждого человека. Помечает рождение ребенка отдельной тамгой на бесконечной пластине входов и выходов. В обязанность Дилге также вменяется запуск в миры новых Кругов времени – времени седмицы (недели), месяца, года.
Дьалы́нг  – чародейская сила, входящая в шамана при камлании. Кровяной сгусток размером с кулак, с глазами и ртом.
Дэ́ллик  – Странник (имя на якутском языке), демон лжи, посланец Черного бога, чьи имена не произносятся вслух.
Дэсеге́й  – божественный конь, отождествляемый с Солнцем, прародитель народа саха.
Ёлю́  – дух смерти. На Орто показывается в облике высокой тощей старухи, одетой в лохмотья, с одним подслеповатым глазом посреди лба и одной левой ногой.
Железорогий лось  – дух-прародитель кузнецов.
Златоглазая волчица –  праматерь волков и племени барлоров (людей барро).
И́лбис  – божество войны и мести. Витязь с красным гневным лицом, в полном воинском обмундировании, на убранном в латы коне.
Йор  – ущербный дух мертвеца либо бес, вселившийся в живого человека. Существует благодаря ложному дыханию жизни, вдохнутому злом.
Коновязь Времен  – прозрачное навершие мирового древа Ал-Кудук на девятом ярусе небес. Боги привязывают к нему своих лошадей. В Коновязь Времен со звуком «домм» падает отжившее время, из которого слагается вещество вечности.
Крылатая Иллэ́  – волшебная кобылица с лебяжьими крыльями, мать летучего табуна удаганок.
Куда́й  – божественный мастер-кузнец, кентавр с тремя лицами – ангельским, человеческим и бесовским. Изготавливает и дарит людям великие умения, покровительствует мастерам.
Кэ́лманна  – дух-помощник темных шаманов, закутанный в лисий хвост хромой старичок с лисьими глазами.
Мохолу́о  – дух озера Диринг. «Рыбоящер», гигантская клыкастая ящерица, продернутая в чешуйчатый панцирь. В Якутии есть несколько озер, в которых якобы до сих пор водятся реликтовые чудовища. Самое известное из них – озеро Лабынкы́р – находится в горах Оймяконья.
Няди́  – дух коровника, покровительница рогатого скота.
Сата́  – безоаровый камень, образующийся в желудках некоторых животных и птиц. Волшебным становится только в том случае, если в его носителя во время грозы ударит молния. Тогда камень получает власть над природными стихиями той местности, где живет зверь. С помощью Сата человек, нашедший его во внутренностях убитого зверя, получает возможность повелевать ветрами, вызывать дождь и снег. Самой большой магией обладает великий Сата – «дитя молнии и грома», который рождается в гнезде орлов. Этот кристалл с восемью гранями имеет разум и душу. Орлиный Сата способен изменить жизнь на Орто, сделать ее доброй или злой в зависимости от того, какому человеку достанется.
Тюктюйе́  – обрядовый берестяной турсучок с плотной крышкой, имеющий несколько священных значений. 1. Чашей тюктюйе называется люлька, в которой душа ребенка плавает в небесном озере, ожидая очереди рождения на Орто. 2. Тюктюйе называют и смертную колыбель, висящую в пограничье между мирами на ветвях Ал-Кудук до времени перехода умершего человека к вечному Кругу. 3. В тюктюйе предают земле «детское место» (послед) – «мертвого двойника» новорожденного ребенка, что символизирует освобождение ребенка от инобытия и приобщение его к миру людей. 4. Злых пойманных духов заключают также в тюктюйе.
Хахха́й  – лев. Священный зверь, детский оберег (до семи весен). Символизирует Солнце, изображается на медной гривне.
Эксэкю́  – божественный орел, беркут с четырьмя головами и восемью крыльями. Следит за происходящим в четырех сторонах света и осведомляет богов о важных событиях. Приносит на крыльях весну на Срединную землю.
Элби́са  – дочь бога войны Илбиса, дух сражения. Дева разящего клинка и слова, покровительница воинов, музыкантов и певцов.
Э́реке-дже́реке  – духи трав и цветов, дети Хозяйки Земли Алахчины. Крохотные человечки со стрекозьими крыльями, в одежде из лепестков и листьев.

Народы

Алахчи́ны  – просвещенный, владевший письменностью народ, живший на юго-востоке. Алахчины исчезли с лица земли внезапно, по неизвестной причине, оставив память о себе книгами – доммами.
Барло́ры  – самое разбойничье племя в Великом лесу, «люди волчьего ветра». Самоназвание барлоров – «ба́рро», они считают себя потомками Златоглазой волчицы. Опасны тем, что угоняют и продают людей других племен в рабство.
Гилэ́ты  – воинственный народ, живущий на юго-востоке за Великим лесом. Имея развитую армию, склонны к захвату чужих земель и собирают дань с соседних племен.
Йоку́ды  – название народа саха на языках других племен.
Луора́бе  – народ, обитающий на берегах Мерзлого моря. Часть луорабе оседлая и существует за счет охоты на морского зверя, вторая часть кочует с оленями в тундре.
Ма́ндры  – сельскохозяйственный народ юго-восточного преддверия Великого леса. Мандры платят дань гилэтам и переправляют к ним пленников из числа северных народов, пригнанных барлорами.
Нельгези́ды  – известное в Великом лесу торговое племя. Обменивая товары, купчие нельгезиды дальше всех путешествуют по морю и суше из страны в страну. Населяют восточный край моря Ламы.
Нунчи́ны  – западный желтоволосый, синеглазый народ. По слухам, селенья нунчинов крупны, а сами они воинственны. На торжищах в Эрги-Эн бывают очень редко.
Ньга́мендри  – оленные люди, кочуют по северо-востоку Великого леса. Родственны тонготам, однако не знаются с ними, полагая, что те развращены общением с другими племенами. Предок у тех и других один – ньгамендри (медведь).
Одулла́ры  – рыболовецкий и оленный народ, осевший на берегах северных рек. Олени одулларов самые крупные в Великом лесу.
О́рхо  – народ, живущий на востоке в долинах Семи Рек. Славится воинственностью и умением мастеров, особенно кузнечным.
Саха́  – самоназвание якутов (саха-ураанхаи).
Тонго́ты  – оленное племя, кочующее крупными группами по всему Великому лесу. Ведут свой род, как ньгамендри, от общего предка-медведя, но не признают родичей, находя их «дикими». Имеют свои воинские дружины.
Хо́риту  – пришлое племя, «люди с узорными лицами». При любой возможности стараются доставить неприятности оленным кочевникам, несмотря на то что в свое время отвоевали у них немало женщин и, можно сказать, породнились.
Чучуны́  – дикие, волосатые «недочеловеки». Прячутся в пещерах северных гор, ведут полузвериную жизнь. К людям относятся враждебно, но встречи с ними редки.
Шая́лы  – самые рослые люди в Великом лесу, остальные называют их великанами. Немногочисленное племя долгое время жило обособленно, поэтому ум и нрав шаялов сильно затронуло вырождение.

Топонимы

Большая Река  – река Лена.
Белю́й  – река Вилюй.
Горячий Ручей  – селенье в Элен. Рядом с ним по восьмигранной поляне, где растет большая лиственница – Матерь Листвень, – течет незамерзающий родниковый ручей.
Джайа́н  – Преисподняя, Нижний мир.
Дири́нг  – Глубокое, название озера.
Долина Смерти  – местность Елю́-Чёркечё́х (Долина смерти) тянется вдоль правого притока реки Белюй (Вилюй). Люди не подходят к завалам мертвого леса, окружающего долину. В ней находятся дверь в Преисподнюю и врытый в землю гигантский Котел демонов – Бесовский Котел, или Котел Самодвига. В древних олонхо говорится, что раз в столетие Котел выползает из земли и «едет», как длинный гигантский обоз, по Великому лесу, сея ужас и смерть… Современными исследователями до сих пор не раскрыты загадки Елю́-Чёркечё́х.
Жабы́н  – трясина на краю Джайан, куда после смерти отправляются на вечные страдания черные шаманы.
Йокуме́на  (Ойкумена) – предел Земли. Здесь – северный.
Крылатая Лощина  – селение кузнецов в Элен. Названо так из-за того, что расположено между двумя горами, похожими на крылья взлетающей птицы.
Кыта́т  – Китай.
Ла́ма  – озеро Байкал.
Мерзлое море  – Северный Ледовитый океан.
Перекрестье земных путей  – второе название долины Элен.
Сытыга́н  – селенье рода щук в Элен, про́клятое и сгинувшее. Сытыганом – Вонючим (аймаком) – было прозвано из-за того, что во время рождения черного шамана на деревню выпал дождь из щурят.
Хо́кколидел  – Спрятанное Гнездо. Крупное поселение барлоров.
Черная Крепость  – город мастеровитого народа орхо, закрытый черными воротами. Находится в долине, известной под названием Семь Рек.
Эле́н  – долина, в которой расположились несколько аймаков народа саха. Элен – «щеки» реки, скалистые берега. Подразумевается, что долина находится в укрытии за скалами.
Эрги-Э́́н  – место проведения всенародного базара, торговое кружало.

Месяцы

Месяц рождения  – март. Отсчет нового года в старину у якутов начинался с марта.
Месяц, ломающий льды  – апрель.
Молочный месяц  – май.
Месяц белых ночей  – июнь.
Месяц земной силы  – июль.
Месяц прощания с урасой  – август.
Месяц опадания листвы  – сентябрь.
Коровий месяц  – октябрь.
Месяц мунгхи  – ноябрь.
Месяц кричащих коновязей  – декабрь.
Месяц водяных духов  – январь.
Голодный месяц  – февраль.

Значения имен

Абры́р  – Благодетельствующий.
Айа́на  – Путь.
Ара́гор  – Дар богов (на языке гилэтов).
Асчи́т  – Готовящий пищу.
Аты́н  – Другой.
Балтысы́т  – Человек с молотом.
Билэ́р  – Знающий, сведущий.
Бо́лот  – Меч.
Брахса́нна  – Бедняжечка.
Быгда́й  – Широкоплечий.
Быты́к  – Усатый.
Бэргэ́н  – Меткий.
Вала́х  – Носатый (на языке мандров).
Гельдия́р  – Коршун (на языке гилэтов).
Гуо́на  – Второй шейный позвонок. Позвоночник отождествляется с коновязью, и именно ко второму позвонку крепятся солнечные поводья, связывающие человека с Верхним миром.
Долгунча́  – Волнующая.
Дуо́лан  – Крупный, большой.
Дьолло́х  – Счастливый.
Дя́ба  – Озорница.
Или́нэ  – Восток, вперед.
Кинте́й  – Заносчивый.
Кири́к  – Робкий.
Кубага́й  – Белый, бледный.
Ку́гас  – Рыжий.
Кыта́нах  – Твердый, крепкий.
Кэнги́са  – Ненасытная утроба.
Кюннэ́йя  – Солнечная.
Лахса́  – Пухлая, небольшого роста.
Маниха́й  – Неравнодушный к нарядам, желающий уважения.
Моду́н  – Могучий.
Мохсого́л  – Ястреб.
Намыче́й  – Тихий, спокойный.
Нарья́на  – Нежная.
Не́рми  – Отмеченная роком (на языке тонготов).
Нивани́  – Сильный Человек (на языке ньгамендри, эвен.).
Никси́к  – Затхлый.
Нургову́ль  – Кочующий (на языке тонготов, эвенск.).
Ньи́ка  – Кающийся (на языке гилэтов).
Нюкэ́на  – Застенчивая.
Олджу́на  – Шагнувшая вкось.
Отосу́т  – Знахарь, травник.
Пача́ки  – Имя собственное (эвенск.).
Са́нда  – Такой же, как все (на языке гилэтов).
Санда́л  – Лучезарный.
Сарэ́л  – Сияющий.
Сили́с  – Корень.
Со́ннук  – Точно такой же.
Сордо́нг  – Щука.
Сюрю́к  – Бегун.
Терю́т  – Основательный.
Тими́р  – Железо.
Топпо́т  – Прожорливый.
Торула́с  – Говорливый.
Уми́хан  – Бестрепетный (на языке барлоров).
Ура́на  – Искусница.
Ха́ллердах  – Веселый (на языке барлоров).
Хорсу́н  – Храбрый, мужественный.
Чиргэ́л  – Здоровый.
Чэбди́к  – Бодрый.
Ыллы́р  – Певец.
Эдэ́ринка  – Юная.
Эмчи́та  – Лечея.
Эсере́кх  – Остерегающий, осторожный.
Я́нгвард  – Упрямый (на языке барлоров).

Значения кличек животных

Аргы́с  – Спутник.
Берё  – Волк.
Мойтуру́к  – Светлый ошейник.
Хара́ска  – Черныш.